[indent] Время замедляется. Перестаёт властвовать над миром. Песчинки в часах никогда не упадут на дно. Стрелки часов замирают без движения.

[indent] Потому что иного объяснения Монтгомери не находит.

[indent] Слишком быстро. Всё происходит слишком быстро в первые же две ночи. А потом Эллис целует его, обнимает в том маленьком номере хостела, шепчет признание — и Монтгомери отвечает ей теми же словами, её нежным эхо. И время замедляется на все следующие ночи. Всё складывается слишком хорошо, чтобы быть правдой, в которой нет таких временных чудес. Так не бывает. Только не с ними. Только не в том, что зовётся бессмертием. Не под бдительным взглядом вечно одинокого Зверя.

[indent] Но что тогда правда? И что происходит с ними, если не признание из тех трёх слов?

— Я тебя люблю.

[indent]Они счастливы, они влюблены, они вместе. Ночи рука под руку, с голодно-жадными взглядами, с теплом, которое исходит от их кожи в имитации жизни. Ночи в Поцелуях — клыки смыкаются на обнажённом горле, цапают за окровавленное запястье, под симфонию накрывающегося с головой удовольствия, несдерживаемых стонов и томных вздохов интимной близости. Ночи в поцелуях — тёплые губы улыбаются, на них следы её помады, горечь его ментоловых сигарет, кровь их общих сосудов, из которых они пьют вместе. Днём они умирают в снятых посуточных комнатах, в дешевых хостелах, скромных мотелях, дорогих гостиницах, номерах отелей класса люкс — шаг за шагом, осторожное сближение под рычание подозрительного Зверя, под гнётом привычного им одиночества.

[indent] Монтгомери не ищет ответов на вопросы, что между ними произошло в ту ночь. Что питает их близость, привязанность, уважение, нежность друг к другу — разделённая витэ или настоящие чувства? Не обманываются ли они этой любовной лихорадкой, продолжающейся две недели — может, завтра всё закончится или же не закончится никогда? Он учится быть счастливым. Любить. Прикасаться лишь для того, чтобы подарить ласку, а не отбирать её. Целовать для того, чтобы поделиться любовью, а не растоптать её забавы ради. Вспоминает то, как быть живым, как чувствовать что-то кроме голода, страха, ненависти и презрения. Эллис рядом с ним — и он не может налюбоваться, не может устать её слушать, не может её отпускать. Да и не хочет. Не отпустит. Не сбежит.

[indent] Он счастлив.

Он в ужасе.

[indent] Эллис любит его. Монтгомери уверен и знает это. Такое странное чувство — знать, что любим. Знать, что любишь в ответ. Он замечает её нежность в каждом взгляде, в каждом жесте, объятии, слове, прикосновении — случайном, специальном, тёплом, холодном, страстном, невинном. В том, как она каждый раз протягивает ему наушники — чтобы он послушал то, что он записала. Её музыка перекликается с Песнью, гармонирует, сливается в один поток красоты. Её музыка приглушает Песнь, заставляет её звучать тише, проникает в мысли и вытесняет её.

[indent] Монтгомери любит Эллис и её музыку отчаянно, искренне, полностью, всем своим существом.

Может быть, она сводит его с ума, а он и не замечает.

[indent] Он ведь не творец. Монтгомери никогда не создавал ничего своего. Исполнял чужое, повторял за другими, вкладывал сперва свою страсть, а потом свой голос в то, что было создано людьми вокруг. Он пытался, бился к муках творчества, раздирая горло в кровь, но всё равно не то, всё равно не так. Чего-то недостаёт, скрытый дефект, который он не видит. Пока кто-то сияет на вершине искусства созидания, он топчется у подножия, пытаясь вновь штурмовать этот пик. Если бы амбиции могли окрылять, Монтгомери был бы уже выше всех облаков, окрылённый и свободный. Но этого не случится, он пытался, старался, делал всё, что мог. Прекраснейший имитатор, талантливый исполнитель чужих шедевров, актёр-виртуоз для пьес и песен, написанной руками гениев. Но не творец, не мастер, не создатель.

Никто.

[indent] Жестокая шутка для того, чьи мысли никогда не оставляет Песнь.   

[indent] Кто-то наделён мастерством создания, свободой мысли нести в мир что-то новое, создавать прекрасное с нуля. Они способны воплощать их фрагменты их общей Песни на заляпанной чернилами бумаге нотами, в строками пробирающих до мурашек текстов, в каскаде звуковых волн и рисунков амплитуды на экране.

[indent] Эллис — одна из тех, кто способна создавать, творить, подчинять хаос звука и властвовать над механическими шумами, электрическими разрядами и статическими помехами. Ей не нужен голос, эта хитрая уловка, подаренная витэ их рода, чтобы воплощать красоту музыки из того, что казалось для неё непредназначенным. Её пальцы порхают по клавишам синтезатора. Выкручивают динамики громе-тише. Чередой нажатий по стеклу экрана рождается музыка будущего, заточённая в проводок и резиновых кабелях. Монтгомери восхищается ей. Поклоняется ей. Любит её саму и её гений. Слушает каждую секунду того, что она создаёт. Тянется к ней, греется в её сиянии, засыпает под её голос, просыпается под её песню. Поёт ей сам. Любит её.

Зависть отравляет его.

[indent] Сегодняшний вечер приносит кое-что необычное в их будни. Эллис приглашает его в студию. Познакомиться с людьми, с которыми она работает. Которых зовёт друзьями. Монтгомери не против — он даже проникается интересом. Шутит про шар-восьмёрку, показывает глупые трюки с монеткой, принимает из рук Бена электрогитару, знакомится с протянутым ему листом гитарной партии.

[indent] — Сочту за честь, — Монтгомери не сложно исполнить то, что он сейчас читает. Выглядит как минимум интригующе. Должно прозвучать ещё лучше.

Никогда сам не создаст подобное.

[indent] «Выступление и звёзды. Мне нравится. Люблю тебя».

Уверен?

[indent] Джесси и Трикси успевают пережить за пару минут сердечную драму, достойную быть экранизированной однажды и сорвать Оскар. Роб, их барабанщик, уходит курить на лестничную площадку, памятуя о датчиках дыма в самой студии. Бас-гитарист Габи уже на телефоне — отвечает на свои семь пропущенных от девушки, которую так просто не убедишь в ночной звукозаписи. Монтгомери наблюдает со стороны за их жизнью — с интересом натуралиста, обнаружившего на заднем дворе своего сада новый вид жуков. Пожалуй, Бен самый любопытный из них.

[indent] Но никто не сравнится с Эллис. Думать о ком-то из них рядом с ней глупо, смешно, нелепо. Они даже не представляют, насколько она потрясающая, невероятная, талантливая — относятся к ней отчего-то как к равной, и она отчего-то их не одёргивает.

[indent] Но ведь ответ так просто — эти люди ей нравятся. И в этом сложность того же самого ответа.

[indent] Группа снова в сборе. В студии возникает тишина как перед грозой, ураганом, штормом — можно расслышать лишь чужое дыхание и шелест одежд при движении. А потом музыка крадёт у мира и эти звуки.

[indent] И это потрясающе.

[indent] Монтгомери выжимает из гитарного соло всё, что может. Струны мозолят и обжигают пальцы, но ему всё равно. Он продолжает играть, закрыв глаза, по памяти прочитанного, отдаваясь процессу целиком. Отдаваясь музыке, которую рядом создаёт Эллис. И её голосу, поющему в его мыслях. Он двигается под каждый их аккорд — качает головой, чуть танцует телом, ведёт по полу носком туфли. Шевелит губами в беззвучном пении, которое слышит только Эллис. Посвящает только ей то, что играет, все партии только для неё. Как и все ночи. Как он весь. Хочешь — бери.

[indent] А потом обнимает порывисто, под всеобщее ликование, под возгласы об успешной записи, и целует её — и Песнь в их мыслях играет громче, подобная той, что они сотворили сейчас.

[indent] — Эй-эй, голубки, найдите себе комнату, — Бен беззлобно смеётся, но на его лице тот же восторг, что и остальных.

[indent] — Или полюбуйтесь макетом — дизайнер только что скинул. Зацените, полный кайф, — Трикси светит всем телефоном, демонстрируя им обложку их совместного альбома.

[indent] Совместного?

[indent] Бен Мэйнард. Джесси Келлер. Патриция Мэй Конли. Роберт Тидеман. Габриэль Мосс. «Demon Electric».

[indent] Что-то в Песне неуловимо ломается.

[indent] Всеобщий азарт, творческое возбуждение, нетерпение перед грядущим успехом должно быть заразительно — витает в воздухе, искрит в улыбках, блестит в жадных взглядах. Предсказания того, какой же тур по городам их ожидает, сыпятся как из рога изобилия. Дерзкие мечты о том, какими маркерами они будут оставлять автографы на протянутым им фотографиях. Головокружительное предвкушение того, что мир запомнит их имена.

[indent] Их голоса похожи на надоедливый белый шум.

[indent] Монтгомери всё ещё смотрит на телефон, лежащий на столе, светящийся изображением их альбома. Не улыбается. Не моргает. Не дышит. Лишь хмурится, поджимая губы в тонкую линию. Не поднимает взгляда на Эллис. Не отвлекает её от друзей.

[indent] «Мы можем задержаться?»

[indent] Она дёргается слабо, судя по движению руки, которое попадает в поле зрения. Не подходит пока, не лезет.

[indent] «Да. Я выпровожу их на выход, как раз поедут праздновать».

[indent] «Не тороплю».

[indent] Радостная вакханалия вываливается из студии, наперебой повторяя, что сейчас было, как же они взорвут аудиторию и прочее-прочее-прочее. Монтгомери провожает их взглядом — смотрит лишь на Эллис, уходящую вместе с ними. Малодушно радуется в глубине души, что у него сейчас будет хотя бы минута наедине с собой. Нужно подумать. Нужно сказать ей то, что его так задело.

[indent] Он ходит из стороны в сторону по студии — руки в карманах, пальцы перебирают мелочь, крутят кольца. Вслушивается в удаляющееся звуки чужих шагов и счастливых возгласов уже на улице. Дотягивается рукой до датчика дыма, выключая его — привычное действие за столько лет, пальцы сами находят нужные кнопки. Приоткрывает окно, доставая из кармана пиджака пачку сигарет, опирается спиной на подоконник. Ложный вдох, имитация выдоха, круг за кругом. Нужно подумать. Разогнать мысли, не дающие покоя, или хотя бы дать им задохнуться в пелене дыма. Тлеющий огонёк мерцает золотом и рыжиной в полумраке одинокой студии, в которой горят лишь белые неоновые лампы.

[indent] Слышит знакомые шаги — узнает их эхо из тысячи. Он смотрит на Эллис появляющуюся в дверях, тоскливо, задумчиво чуть склоняет голову, барабанит пальцами по пластику подоконника. Одёргивает себя, когда понимает, насколько это громко в пронзительной тишине.

[indent] — Тебя ничего не смутило?

[indent] Монтгомери не злится. Разочарование ведь горчит хуже холодного ментола и бесполезного никотина. Разочарование не в ней, конечно. А в них, в её «друзьях». Или как она называет этих людей, которые использовали её и тут же забыли.

[indent] Лис застывает, смотрит на него непонимающе. Как будто обратился к ней на незнакомом языке или что-то подобное. Моргает, когда закрывает за собой дверь, бережно, почти беззвучно.

[indent] — Нет, — отвечает до того, как поворачивается к нему опять. Наклоняет голову набок, лицо ничего не выражает, поза почти неподвижная. — А что не так?

[indent] В мыслях вертятся слова грубые, слова жестокие, слова мерзкие. Ещё один вдох, чтобы их, вставших поперёк горла, обожгло, обуглило и стёрло в горстку пепла. Не помогает с первого раза — следует вдох второй. Становится лучше. Ненамного, но лучше. Он выбрасывает окурок в окно. Кто-то на улице кроет его ругательствами — Монтгомери лишь пожимает плечами, равнодушный к чужим возмущением, закрывает окно. Остаётся весь с Эллис, с их тишиной и несколькими метрами между ними. 

[indent] — Они нигде не указали твоё имя, — начинает он осторожно. Сцепливает руки в замок, барабанит подушечками по костяшкам — нужно движение, хотя бы какое-то, даже такое простое. — Совсем. Ты же видела обложку альбома? Там только их имена и фамилии. Даже пожелание слушателям написали. И благодарственные заметки членам семьи, знакомым и питомцам.

[indent] Он делает к ней первый шаг навстречу, но останавливается — ждёт, пытается угадать по её лицу, насколько это хорошая идея. До этого момента был уверен, что легко понимает всё, что у неё в душе, по одному лишь на неё взгляду. Сейчас понятия не имеет.

[indent] — Но не тебе.

[indent] Она не против. Но и не идёт к нему сама. Левая рука берёт за локоть правую, ещё не прикрывается, но уже использует что-то для самоуспокоения, даже если невольно.

[indent] — Да. Это так работает. Я стараюсь нигде не отсвечивать. Ну, сам понимаешь… — Эллис улыбается одними уголками губ, пожимает одним плечом.

[indent] — Не понимаю.

[indent] У неё ведь есть шанс, есть возможность вписать своё имя в историю мира. Она обладает тем, чего он сам лишён — даром создавать, творить, вкладывать душу в созидание. Быть услышанной и признанной не десятком людей, не сотней, а тысячами слушателей. Эллис ведь создана для большего. Заслуживает лучшего. Должна сиять, а он будет лишь греться в этом холодном полярном сиянии, в её недостижимом таланте, в её гении, который никогда не иссякнет. Будет любить её.

[indent] Шаг, ещё один, два, пять, семь. Монтгомери стоит рядом с ней, напротив, лицом к лицу — глаза блестят отблесках ламп, кожа бледнеет в белом сияние подсветки. Уголки губ скорбно опущены, брови нахмурены, руки скрещены на груди — пальцы вновь отбивают один и тот же ритм.

[indent] — Они тебя использовали, взяли всё, что хотели, и даже не потрудились хотя бы упомянуть в качестве благодарности, — он старается говорить спокойно и тихо, сдержанно, но капля яда проскакивает между слов, в ноте голоса, в неверно подобранной интонации. — Почему? Так всегда происходит?

[indent] По её лицу проходит что-то. Краткий всплеск едва уловимой эмоции. Желваки кратко напрягаются, но быстро всё возвращается к привычному, нейтральному лицу. Голос переходит почти на шёпот.

[indent] — Чем меньше обо мне упоминаний, тем легче и дольше можно существовать под одним и тем же именем. Всю благодарность они выразили, выразят иначе, — короткая запинка, то ли сомнений, то ли ошибки в акцентах. — Так проще, Монти.

[indent] Его имя, срывающееся с её губ, заставляет поморщиться — то ли от фантомной боли, то ли от того, что не при таком разговоре он бы хотел его слышать. Скорее всего, первое это следствие второго. Она ведь зовёт его по имени так редко, как и он её, на каждый раз — драгоценно, мягко, жарко, близко, неповторимо. Сейчас в том, как она называет его по имени, звенит битое стекло. Режет по сердцу.

[indent] — Испытывай они хотя бы каплю благодарности, предложили бы тебе взять псевдоним для этого альбома и могли упомянуть хотя бы так. Но пока я вижу лишь то, что им всё равно, — Монтгомери чуть отворачивается, смотрит в окно — за ним, даже закрытым, всё равно слышны эти тошнотворные восторги. Малодушно радуется тому, как Эллис не видит гримасы отвращения, на мгновение застывающей на его лице. 

Забывает о тёмном отражении стекла.

[indent] Глухая злость зарождается где-то в груди, перекачивается медленным неуклюжим сердцем вместе с витэ, расползается теплом по телу. Злость на несправедливость, на этих людей, которые не могут по достоинству оценит Эллис, которые словно слепы и глухи к тому, на что она способна. Друзья, да? Не смешите. Скорее уж группа пираний, которые могут лишь обглодать до костей, получить желаемое и умчаться в обратно в темноту плотоядным косяком.

Злость на себя. Зависть к ней.

[indent] — Эллис, пожалуйста, — он касается её плеча. Ждёт с тревогой, что она может отойти, одёрнуться от него. Не может объясниться, что именно «пожалуйста». Пожалуйста, потребуй у них то, чего по-настоящему достойна. Не паршивую благодарность в пару строчек. Пожалуйста, сияй ярко, ты ведь можешь, не отказывай себе в этом. Пожалуйста, пойми меня, услышь меня, только не отталкивай.

Пожалуйста, заставь их умолять о твоём прощении, о твоей пощаде.
Пожалуйста, напомни им место, которое они должны занимать.
Пожалуйста, ненавидь их хотя бы немного.

[indent] — Почему ты тратишь себя на них? Ты же лучше. Во всём.

[indent] Взгляд в пол. Сводит брови. Ищет на вихрях ковролина под ногами ответ, судя по тому, как глаза дёргаются из стороны в сторону. Рука Монтгомери всё ещё на её плече, но как будто от этого не легче. Он её не убирает. Думает, что от прикосновения, до которого они оба так жадны, должно полегчать, что оно должно помочь, стать волшебной таблеткой. Чуда не случается, конечно же.

[indent] — Я не трачу. Творю вместе с ними. В тех условиях, в каких получается. И я не просила меня вносить в обложку или куда-либо ещё, и они неплохие ребята… Тебе совсем не понравилась музыка? — Эллис смотрит на него. Серые глаза выглядят печальными. — Если это из-за партии, можем указать тебя на развороте. Подписать как хочешь.

[indent] Ему хочется выть от того, как всё идёт не так. Как один невинный вопрос разрастается колючей стеной непонимания, о которую они сейчас ранятся. Монтгомери ведь плевать на то, будет его имя на той проклятой обложке или нет, проблема не в этом. Он всего лишь исполнил гитарное соло того, что ему предложили, что написали за него. Это не имеет никакого значения. Это не его творение. Он хорош лишь в том, чтобы исполнять чужие партии, но не писать свои.

Жалкое зрелище.

[indent] Эллис другая. Эллис вложила в музыку больше, чем они все вместе взятые. И то ли понимает этого, то ли не хочет понимать.

[indent] — Мне понравилась музыка. Безумно. Я люблю то, что ты пишешь. Всё, что создаёшь, особенное, и люблю твою музыку за это. Твой талант, твои мысли и чувства, всё, что ты вкладываешь в работу, — ему остаётся только надеяться, что она поймёт, почувствует искренность в его словах. В прикосновении к плечу, в тепле, которым он делится с ней. — Но сейчас не знаю, любишь ли ты это сама, раз позволяешь так просто себя использовать этим ничтож...

[indent] Монтгомери замолкает. Тормозит себя в моменте. Заземляется. Отступает назад, пока не стало слишком поздно. Пока не сказал то, о чём они оба будут жалеть. Пока не причинил Эллис боль.

[indent] — Прости.

[indent] Пока не наговорил лишнего. Хотя кажется, что уже сказал.

[indent] — Я всё испортил?

Да.

Отредактировано Monty Mitchell (14 февраля 05:50)

♩♬

[indent] Иногда что-то в отношениях идёт трещинами. Покрывается их мельчайшей сеточкой. Не видимые глазу разрушительные паутинки на тонком стекле, может, даже отпечатывающие на коже незаметными шрамами. Не узнаешь о том, что что-то треснуло между вами, пока не станет поздно, пока не услышишь этот треск разбитого сердца под ногами, когда случайно наступишь.

[indent]Монтгомери смотрит на Эллис перед собой и почти слышит, как трещит то самое стекло, покрываясь первыми царапинами. Он не хотел, правда, не хотел, чтобы так всё вышло. Не хотел видеть, как она поджимает губы, как холодеет равнодушной маской, как смотрит на него виновато. А ведь это он  виноват, не она. Стоило подобрать другие слова — мягче, легче лебяжьего пуха, а не эту тяжелую битую стеклянную крошку. Или стоило вовсе промолчать. Он хотел поступить лучшим для неё образом — и всё испортил.

[indent] Эллис говорит, что всё хорошо. Ничего не испортил. Всё в порядке. Сама извиняется перед ним. Невыносимо. Монтгомери тошно от себя самого.

Хочется кого-то разрушить.

[indent] Может, им действительно стоило задержаться в студии и сломать что-нибудь. Монтгомери останавливает только то, что Эллис шутит, когда предлагает это — разумеется, она говорит не серьёзно. Конечно, она не хочет ничего ломать. Не будет разрушать отношения между собой и теми людьми, что называет своими друзьями. Она любит этих людей и не причинит им неудобств в виде переломанного оборудования, ущерба на пару десятков тысяч, осколков гитары под ногами.

Хочется сломать кого-нибудь из них.
Или всех сразу.
Причинить им ту боль, которую он причинил ей.
Равноценный обмен. Нечестная сделка.

[indent] Монтгомери не верит, что им действительно хватает вот этого разговора, чтобы вернуться обратно в тихую гавань тепла и любви, в которой они нежатся почти две недели. Но прячет свои сомнения при себе, не выказывает их, не показывает ничем — Эллис не нужно видеть, что он ей не верит. Ей не нужно знать, о чём Монтгомери сейчас думает — о крови, которая должна литься из ушей этих паразитов, вьющихся вокруг неё, о безумии, заражающих их головы вирусом хуже, чем рак. Её Монти не такой. Не должен быть таким.

Он её обманывает.

[indent] Он даже рад, что такси подъезжает так быстро. Что студия остаётся за спиной — будто бы и в ней остаются злые слова, отчаянные прикосновения, виноватые взгляды, неловкие извинения. Словно забытый им багаж, напрочь забитый чем-то грязным, острым, пахнущим разложением и гнилью. Иллюзия, конечно, но лучше покинуть место, где непонимание всё ещё звенит в воздухе, как можно скорее.

[indent] Такси едет медленно, собирает одну пробку на дороге за другой. Наверное, лучшим вариантом было пойти до того бара пешком — явно куда быстрее, хотя сейчас до него остаётся метров двести. Водитель-мексиканец вещает гневные речи, каждые пару минут протяжно сигналит, закатывает глаза к небу, вернее, к потолку авто. Совершенно не смотрит на своих пассажиров, устроившихся на заднем сидении, прижавшихся друг к другу в объятиях.

[indent]  — Ты знала, что Луи Армстронга хотели когда-то затащить к нам? — Монтгомери смотрит на сменяющиеся вывески за окном такси. Его ладонь покоится на бедре Эллис, крутит между пальцев собачку замка на кармане её брюк. Не хочет сейчас слушать молчание между ними, нарушаемое разве что ночным городов и рокотом мотора, поэтому продолжает говорить: — Не в смысле к сёстрам, а в розовый серпентарий. И более того, в подробностях рассказали ему о нас, о нашем мире, обрисовали перспективы. Он отказался.

Говори глупости, но не думай о том, чего желаешь.
Отвлекись от разрушительной Песни, зудящей в твоей голове гибелью для всех.

[indent] — Удивительно, — Лис трётся щекой об его плечо. Обнимает за талию, обвивается самой тёплой в мире змеёй. — Может, ему забыли рассказать о нашей бонусной программе?..

[indent] — Это которая? Я лично знаю только систему штрафов «приведи друга — получи уничтожение в подарок» и «твоя реклама — наши проблемы», — он тихо смеётся, стараясь утопить все тревожные мысли в этих шутках. Сделать вид, что ничего не изменилось, что это такая же лёгкая ночь, как и все предыдущие. Краешком глаза смотрит на Эллис рядом — получается ли у него, становится ли ей лучше?

[indent] — И чему вас только учат на ваших светских посиделках, — она хмыкает, лицо пряча в его плечо. Голос почти мурлычет. Как будто бы лучше. Или ей хочется, чтобы было лучше, так же, как и ему. Монтгомери всё меньше верит в то, что способен понимать её всего лишь одним взглядом или прикосновением. Чувство вины затапливает его изнутри солёным морем, таким же пряным, как кровь. Он тонет в нём, барахтается беспомощно, но не просит у Эллис помощи — не посмеет.

Лучшее средство против вины — причинить кому-то боль.
Дать своим чувствам переключиться с сожалений на удовольствие.
Напомнить себе, что он больше никогда не будет жертвой — ни чужих поступков, ни собственных.

[indent] — Я прогуливаю их уже вторую неделю и понятия не имею, что на них нынче актуально.

[indent] Мысль о других сородичах претит ещё больше, чем обычно. Он не видел их лиц с тех пор, как остался с Эллис. Все его ночи принадлежат только ей, безраздельно, полностью, абсолютно. Свежие новости, пикантные сплетни, мелкие интрига, жалкая грязня остаются где-то в прошлом — в том, где они с Эллис ещё не встретились. Не были вместе. Не держали друг друга за руке, не засыпали днём в одной постели, не делились теплом поцелуев. Монтгомери не думает о том, что стоит вернуться в тот бурный поток ночной нежизни — ни за что не променяет Эллис на весь этот чёртов город.

[indent] Водитель что-то бормочет, оборачиваясь к ним — Митчелл не может разобрать ни слова из-за ужасного мексиканского акцента. Только с третий попытки и того, как мужчина машет рукой, до него доходит, что стоять им ещё долго. Водитель предлагает взять плату меньше, чтобы они дошли пешком до своего пункта назначения, а сам он развернётся на перекрёстке и выйдет наконец из этой пробки. Не такая уж плохая сделка.

[indent] — Надеюсь, ты знаешь куда идти. Потому что мой любимый джаз-бар в Луизиане, а до неё нам добираться еще дольше, — Монтгомери открывает двери машины перед Эллис, помогает ей выйти, протянув руку. — И через болота с аллигаторами.   

[indent] Тёплая рука ложится в его. Это уже как небольшой ритуал — то, как Кросс касается его колец, вертит слегка. В свете фонарей она почти светится. Монтгомери готов смотреть на неё, похожую на прекраснейший мираж, до самой последней своей ночи. Может быть, она его даже простила, пока они ехали в такси. Хочется в это верить.

Он себя не простил.

[indent] — Никогда не видела аллигаторов. Как они пахнут? У них есть какие-то особые звуки? — она обнимает его под руку и ведёт чуть вперёд, явно готовая провести куда нужно.

[indent] — О да, особые звуки точно есть. «Монти, друг мой любезный, у тебя вид как у залежавшейся на солнцепёке джамбалайи, тебе срочно нужно выпить», — легко передразнивает Монтгомери чужой мужской баритон и южный акцент. — Если будем однажды проездом под Батон-Руж, познакомлю тебя с этим аллигатором. Может, он даже даст себя понюхать.

[indent] Может, здесь, в другом месте, станет лучше. Среди старого лакированного дерева мебели, в кожаных креслах, под вывеской с нарисованным саксофоном и изображением двух коктейлей с зонтиками. Это хорошее место, чтобы им укрыться от непонимания и извинений, боли и злости на слова, которые что-то повредили в их Песне, нарушили её гармонию. 

Но от себя ведь не сбежать.
Сломай, уничтожь, сотри хотя бы кого-то в пыль.
Иначе вся эта отравляющая разум ненависть вновь сделает ей больно.
И тебе не помогут уже никакие извинения и оправдания.

[indent] Посетителей в баре не так уж и много, человек десять. В янтарном свете ламп сияют инструменты в руках музыкантов — старый рояль, контрабас с потёртым от времени корпусом, золотой металл саксофона. Мелодия тихая, ненавязчивая, ложащаяся на людские разговоры и звон бокалов, в которых бьётся кубики льда. Место, которое вряд ли найдёшь случайно, в котором уже есть свои постоянные клиенты, знают друг друга по именам и маленьким историям. Монтгомери легко представить Эллис здесь вечером — как она беседует с барменом, как перекидывается словом с кем-то из гостей. Смотрит на музыкантов, создающих атмосферу уюта и тепло в ненастную ночь.

[indent] Они занимают место за стойкой, за которой больше никого нет. Монтгомери без интереса листает протянутое барменом меню, только для вида, заказывает ром безо льда и с долькой лимона.

[indent] — Позвольте угостить вам чем-нибудь, мисс, —  облокачивает он стойку, смотрит на Эллис в тёплом свете ламп над их головами. Вспоминает то, как белый цвет неона в студии превращал её бесстрастное в бледную мёртвую маску. Фантомный холод пробегает у него по хребту. Он не хочет, чтобы она снова оказалась такой — мёртвой, холодной, чужой.

[indent] — У меня изысканный вкус, — она прикладывает руку к груди, слегка кланяясь. Глаза хитро блестят в этом освещении. — Придётся найти что-то из конца меню, подороже.

[indent] Вибрация. Это телефон. Кросс лезет в карман, пролистывает уведомления. По её лицу пробегает тень, что-то заставляет даже слегка покукситься, но всё быстро проходит. Монтгомери даже не спрашивает, кто это был — наверное, ребята отписываются о том, в каком баре будут тусить до утра, обмывая их успех.

Они не заслуживают её.
Он не заслуживает её.

[indent] Желание чужой боли свербит череп скрипучей монотонной Песней.

[indent]— Тебе тут хорошо, — выдыхает Эллис искренне, стоит снова поднять глаза. Опять любуется им. Монтгомери знает этот её взгляд — сияющий, принадлежащий только ему, самый драгоценный во всём мире.

[indent] — Только благодаря твоей компании.

[indent] Жаль, что они не встретились раньше. Чтобы между ними было больше ночей, этих взглядов, прикосновений, чтобы их голоса резонировали друг с другом. Жадность по тому прошлому, которого не случилось. Жадность по будущему, которое может оборваться в любой момент — если сегодняшняя сцена повторится, если Монтгомери не заставит себя вовремя замолчать, причинит Эллис слишком много боли, если даст выход тому гневу, злости, страху, боли, которая сейчас копится в сердце, копошится в мыслях, не даёт насладиться Эллис полностью.

Ты знаешь, что нужно сделать, чтобы стало легче.

[indent] Он знает, что может ему помочь. Столько раз помогало. Он ведь ненавидит чувствовать себя беспомощным, загнанным в угол, варящимся на медленном огне в котле разрушительных желаний. Он знает последствия того, если не дать Зверю хотя бы немного свободы — пусть чудовище кинется на кого-нибудь, к кому Монтгомери равнодушен, чем перегрызёт горло той, кто значит для него всё. Демонов нужно подкармливать, чтобы они не сожрали своего хозяина однажды.

[indent] — Здесь неплохо. Ну, знаешь, когда не нужно гнать кого-то со сцены... Хочешь немного развлечься? — улыбка у Митчелла озорная, хитрая, приглашающая к какому-то маленькому веселью на двоих.

Сделай больно кому-нибудь, но не трогай её.

[indent] Вместо ответа Эллис протягивает ему свою руку. Так и манит закрутить, прижать к себе в танце, так быстро заражается этим настроем. Он чувствует вину, горчащую мысли, за то, что приглашает Эллис отнюдь не на танцы. Она сможет его понять? Если он объяснится, если он скажет, что лучше вон та парочка в углу, или тот говорящий по телефону мужчина, шумные галдящие студенты, грустная одинокая женщина с чашкой кофе — кто угодно, но только не сама Эллис.

[indent] — Ты думаешь, что мы сможем в этой сонной дыре что-то устроить? — она главная его заговорщица.

[indent] — Думаю, что да. Немного встряхнём это место. Смотри, — Монтгомери принимает её руку, привлекает к себе крепко, обнимает её со спины — со скрипом крутится барный стул. Эллис рядом. Он и так сделал ей больно сегодня. Больше такого не повторится.

Вспомни, как звучит отчаяние.
Как поёт страх.
Как злость пронизывает душу.

[indent] Незнакомый мужчина у окна дёргается, вздрагивает всем телом, оборачивается стремительно к тому, кто должен был стоять над ним, кто шептал ему нечто на ухо, но рядом никого. Второе резкое движение — в другую сторону, озирающийся непонимающий взгляд, растерянная попытка увидеть услышанное. Локоть задевает пивной стакан — пинта летит на пол, разбивается с жутким грохотом вдребезги. Все посетители оборачиваются, отвлекшиеся на слишком громкий резкий звук.

[indent] Так рассыпается карточный домик. Падает первая фишка домино. Рушится дженга-башня из-за одной вытянутой дощечки. 

[indent] Монтгомери шепчет мотив без слов, с его губ не слетает ни звука, но его голос куда свободнее, чем тело. Призрачный шепот у чужого виска, дышит в затылок, его невесомые губы касаются щеки, окликают за спиной, он поёт перед лицом. Люди смотрят друг на друга — распахнутые глаза, испуганные взгляды, приоткрытые в удивлении губы. Пытаются найти то, чего нет рядом. То, что проникает в разум, миную тюрьму кости и плоти, барабанные перепонки, хрящи и каналы. Они совершенно не смотрят на них, занимающих два барных стула, обнимающихся, молчащих. Не смотрят на него — улыбающегося, мелочного, виноватого, пытающегося найти удовольствие в чужом страхе.

[indent] Первые тревожные вопросы, первые напряжённые вздохи, первые глухие вскрики. Стаканы, бокалы, тарелки и столовые приборы летят на пол с жутким грохотом. Монтгомери смотрит на стекло и керамику этих осколков. Что-то внутри его ликует от такой выходки, маленького разрушение, хаоса, в который он погружает тихий мир бара. Эхо его голоса пробегает от стола к столу, преследует каждого призрачной нотой, царапает черепа изнутри, выскребает в них ноты страха. Требует продолжать музыкантов играть. Женщина вскакивает на ноги, роняет сумочку из трясущихся ладоней, пытается заткнуть уши. Троица студентов жмётся друг к другу, они смотрят вокруг к поисках чего-то, что докажет — всё происходящее злобный пранк, где-то есть камера, вот сейчас появится звукооператор и посмеётся над ними.

[indent]  Монтгомери смеётся кому-то в лицо. На пол летит ещё один стакан. Кто-то рвётся к выходу.

[indent] Мелочное желание отыграться на ком-нибудь. Уничтожить, сломать, подчинить, выместить на ком-то весь гнев, обиду, страх, злость.

[indent] Незнакомцы просто попадают под горячую руку. Но лучше они, чем Эллис.

Не может её потерять.

Отредактировано Monty Mitchell (28 февраля 09:29)

♩♬

[indent] У них в мыслях Песнь одна и та же вертится, повторяется, глушит в своём безумном спиральном мотиве то самое человеческое, что теплится у каждого в сердце — у Монтгомери с большим трудом тлеет, у Эллис обжигающе больно пылает. Та Песнь, что состоит из всех испуганных криков, перезвона бьющегося стекла, треска ломающихся хрящей, воплей яростной ненависти, безумного эха истерики, поражающей уязвимую душу. Заевшей пластинкой крутится, невидимая иголка поверхность царапает, трещит разъедающими разум помехами, любовно шепчет один и тот же древний мотив — о том, что мир, который пытается тебя уничтожить, сам заслуживает быть уничтоженным. 

[indent] Монтгомери чувствует лишь тепло рук, что трепетно держат его ладони — у него же пальцы ледяные, как мертвецу и полагается. Эллис тянет его в переулок — не обещает спасти от себя самого, не клянётся помочь, не пытается починить то, что не сможет, не в её это силах. Не упрекает, не винит, не осуждает. Она не говорит ничего. Не шепчет. Не поёт — и это намного страшнее. В красном электрическом свете выглядит иначе. Дикой. Разрушительной. Сорвавшейся. 

[indent] Чужой.  

[indent] Монтгомери никогда не видела Эллис такой. 

[indent] Эллис никогда не целовала его такой.

[indent] Знакомой.  

[indent] Первая мысль — сейчас она его убьёт. Не потерпит рядом с собой кого-то столь жалкого, бессильный гнев на незнакомцах вымещающего. Не захочет видеть его, состоящего из злобных капризов, не заслуживающего ни её тепла, ни нежности, впустую растраченных. Сделает правильный выбор, избавит себя от кого-то настолько пустого, как он, умеющего лишь скармливать ненасытной червоточине в душе чужое звёздное сияние. 

[indent] Вторая же — возьмёт своё прямо здесь, перегрызёт ему горло, заставит захлебнуться в стонах сквозь кровь, рот заполняющую. Она поцелуями подкармливает тех ликующих мелочных чудовищ, что гнёзда себе в их груди свили. Укусами и мелодичными стонами выбьет у него признание в чём угодно. Её витэ на кончике языка и на губах, опаляет солью и жаром нутро, въедается в сосуды мгновенно, связывает их воедино крепче, хотя казалось бы, что некуда больше — алые швы уз крови сшивают намертво. 

[indent] Уничтожающая Песнь гудит стройным хором и кровавым гимном множества ангельских голосов, среди которых Эллис звучит до дрожи отчётливо. Подтачивает их чудовищную натуру, раскладывает по нотам стремление оглушить мир одним криком, перебить барабанные перепонки, срезонировать в костях, изуродовать невидимым скальпелем мозг изнутри черепов. Разрушать до тех пор, пока не останется ничего — только пустота и пронизывающий её звук. 

[indent] Эллис целует неистово, больно, отчаянно, с кровью, стоном, рычит, царапает, хочет его, и Монтгомери чувствует её желание как собственное. Захочет взять — возьмёт, он не будет сопротивляться, только сам горло обнажённое ей подставит. Сам хочет раствориться в этом поцелуе, чтобы она забралась ему под кожу, поселилась там как монстр в стенах, чтобы разрушительная мелодия не заканчивалась никогда.

[indent] А потом она становится обратно той Эллис, которую он — не — знал все их прошлые ночи. 

[indent] — Спрячь меня, пожалуйста. Не хочу больше никого сегодня видеть. Кроме тебя.

[indent] Видеть, как ей больно, как бьётся о панцирь вины и страха, почти умирает внутри, невыносимо. Как что-то острое её сердце царапает осколком изнутри, но не извлечь, не вытащить заботливыми руками. Пытаться утешить, не дать упасть, подобрать слова настоящие-громкие, придуманные людьми ещё до них, ловкие, точные, но Монтгомери не может — поэтому утешает так, как умеет, как лишь они умеют. Посмотри на меня. Послушай меня. Всё будет в порядке. Я спою тебе колыбельную, самую сладкую, самую нежную, обещающую покой и укрытие от всех страхов, что рвут тебя в клочья сейчас. Спрячу в объятиях и поцелуях, которые ты так любишь. Будь со мной, будь моей, пожалуйста, позволь остаться с тобой. 

[indent] — Пойдём домой. 

[indent] Спрятаться от разрушительной боли, от сковывающего тело холода, от солнца, которое настигнет их через пару часов. В тень этого переулка, два шага прочь от света фонаря. От взглядов случайных прохожих. Монтгомери прячет её от роковых мыслей в песне, утешающей, убаюкивающей нежнее самых нежных их прикосновений. Прячет от самой себя — той части, что Эллис так боится. Тянет за собой — прочь от мерцания города, от равнодушных людей, которые на них даже не смотрят. Они сейчас — две тёмные фигуры, спешащие от всего скрыться, надломленные, невзрачные, исчезающие в ночном майском тумане. Монтгомери знает эти улицы хорошо так же, как пряный вкус витэ Эллис, её обнажённое трепещущее тело в своих руках, её ласкающий голос в собственной голове. Незаметный переулок, полная машин улица, перекрёсток дорог, срезать через двор, перескочить под аркой домов. Лишь оборачивается через каждые пару минут, глядит с немым вопросом — вдруг передумает, предпочтёт безликий отель? Тёмную гостиницу, название которой не запомнят? Хостел, где они под чужими именами будут записаны? 

[indent] Ещё не поздно передумать. Ещё не поздно отказаться. Повернуть назад. Ведь слишком быстро, ведь слишком близко, и если их лучший момент ещё не настал, то сейчас последний шанс отступить, вернуться к «когда-нибудь» и «просто попробуем», к чужим спальням и дверным вывескам с просьбой не беспокоить.

[indent] И каждый раз на него в ответ смотрят ласковые, нежные глаза. Во взгляде Эллис скользит печаль, едва заметная рана, и вместе с тем она будто совсем не сомневается, не думает даже попытаться сбежать, отказаться, поменять их решение.

[indent] — А нас не остановят в клубе? Что мы не соответствуем дресскоду или что-то такое, — она интересуется шутливо, сплетая их пальцы.

[indent] Она шутит. Это хороший знак? Наверное да. Хочется верить, что да. В самоубеждении Митчелл преуспел как ни в какой другой науке, но что-то внутри подсказывает-напевает, что всё становится лучше, что на него глядит та же Эллис, к которой он так привык, которую он знал слишком мало.

[indent] — Во-первых, мне жаль того умника, который попытается нас остановить. Во-вторых, это бар, а не клуб.

[indent] — Простите за такую путаницу, это серьёзная разница, — Лис откликается довольно, кратко сжимая ладонь чуть сильнее. Он отвечает ей тем же, и наконец согревает озябшие бледные руки.

[indent] Домой — туда, где не четыре серые стены хостела без окон или тошнотворная стерильность отеля для одноразовых свиданий. Не в каморку для сна, не на диван чужой кухни, даже не в темноту ванной комнаты или спасительный мрак чулана для швабр и моющих средств. А в место, где никого больше нет, где даже Песнь звучит тише, не вгрызается в мысли червём-паразитом, где окна занавешены и заколочены изнутри, а снаружи висит фальшивый баннер «Аренда» и несуществующий номер телефона.

«Хочу остаться с тобой до вечера». 
«Хочу остаться с тобой» — вторит ему её голос.
«Хочу остаться» — отзывает он её эхом. 

[indent] Стук каблуков по асфальту, под ногами разлетаются лужи, отражение мерцающих городских огней разбивается под подошвами. Светится неон вывески — белый полумесяц в окружении серебряных звёзд и снопа разноцветных искр. За тёмным окном, в постерах и рекламах, резвятся тени гостей — таких же беспечных, как и незнакомцы джаз-бара, таких же ни в чём перед ними не провинившихся. 

[indent] Они протискиваются через смеющуюся толпу, через сладковатый туман электронных сигарет и фруктовых коктейлей, мерцающих преломляющимся светом стеклом. Сквозь сияние бесконечного празднества и пошлого блеска декаданса — Содом и Гоморра, пережившие божественное наказание, расцветшие на одной из городских улиц. Под огнями и переливами ламп, неоновых украшений, светодиодных гирлянд, флуоресцентных браслетов и рисунков на запястьях. Проскальзывают в незаметную дверь у кладовой, без вывески, без опознавательных знаков, и вверх по лестнице, два пролёта одним рывком — ржавое железо лестницы умоляюще скрипит под ногами, взвизгивает механизм замка в двери.  

 [indent] Монтгомери зажигает свет в комнате — теплый, мягкий, золотой не слепящий, не похожий на ледяные огни светодиодных ламп внизу. Здесь пыльно, серо, мёртво, холодно и слишком много пространства для одного — было ровно до того момента, как Эллис переступила порог. Так странно, что тепло в их телах — лишь имитация, украденные у живых дышащих людей алые искры, сокровище, которое солнечный мир не может оценить по достоинству, но они так легко расстаются с этой роскошью ради друг друга. 

[indent] Теперь же так легко переступают порог святыни святых любого ночного хищника — места, где днём настигают смерть и сон, делающие уязвимым, слабым, беспомощным. Монтгомери проходит от комнаты к комнате, разгоняя колючую тьму по углам, но полумрак всё равно не вытравить — то ли въелся в стены настолько глубоко, то ли просто нужно поменять умирающие перегорающие лампы.
[indent] Присаживается на край постельного, развороченного, неприбранного, и на пару секунд прикрывает глаза, трёт устало лицо ладонями — и поднимает взгляд на Эллис.

[indent]  — Иди ко мне. 

[indent] Он смотрит на её силуэт, острую тёмную тень в золотом сиянии, снизу вверх, сидя на кровати. Тянет к ней руку — чтобы прикоснуться, убедиться, что она не растает, не исчезнет. Останется с ним. Что ей легче вдали от чужих глаз, вдали от той себя, что так искусно свой голос вплетала эхом в его заразительное безумие. Монтгомери смотрит на неё неотрывно, отдаёт всего себя ей лишь взглядом, и думает, что не сорвись он, то сейчас не было бы этого момента — может, всё ещё сидели бы за барной стойкой, а потом отправились куда-то дальше, ведь в планах у неё были звёзды. Сожаление горько-сладкое, слишком сложное для этой ночи.

[indent] Эллис идёт к нему медленно, шаги пронзительны в темноте. Останавливается близко, очень, опуская одну руку на его плечо, пока другая проводит по волосам. На светлых губах расцветает улыбка.

[indent] — Непривычно без ресепшена.

[indent] — И без одноразовых тапочек.

[indent] Монти ластится к её руке. Щурится и хрупко улыбается, проводит носом по тыльной стороне её ладони, дарит смазанный лёгкий поцелуй её пальцам. Состоит весь из жажды прикосновений. Она на его коленях — его руки на её плечах. Обнимает Лис так, словно никогда раньше не касался, никогда не видел, никогда не трогал её — впрочем, это правда отчасти, и знакомится заново с её телом, изгибами, губами, её волосами, её взглядом — серебро, ртуть, сталь, серый монохром. Целует любой свободный от одежды дюйм кожи, и даже Голод молчит, не вмешивается в ту близость, что зиждется на притяжении к ней и аккуратном желании узнать её снова, с другой стороны. Он увлекает Эллис за собой, откидываясь спиной на постельное, ткань едва слышно шелестит под их телами. 

[indent] Монтгомери смотрит на неё зачарованным взглядом, не может даже моргнуть.
 
[indent] — Хочешь поговорить? — вопрос слетает с губ сам, интимным шепотом, словами, которые никто, кроме них двоих, не услышит. Спрятанные, укрытые от чужих глаз и ушей, от сомнений в том, насколько всё у них в порядке с самосохранением, с желанием обладать и отдавать себя в руки друг друга. Он подпускает Эллис к себе так близко, как никого и никогда раньше — в своё тихое убежище, к сокровенным мыслям, к тревожным сомнениям. Надеется, что его искренности хватит на то, чтобы она ответила тем же. Пальцы сами собой выводят узоры на её коже, спирали и завитки, символы задумчивости и близости, бесконечность восьмёрки — не той, что может что-то предсказать, хотя от совета Митчелл бы не отказался.

[indent] Потому он понятия не имеет, что с ними будет теперь. 

[indent] — О том, что произошло... Или что нас ждёт дальше.

[indent] Они могут спрятаться от людей вокруг, может быть, даже укрыться ненадолго от Песни в разговорах и перешёптываниях, но только не от того, что знают друг о друге болезненно мало. Монтгомери хочет знать её всю — прекрасную, тихую, разрушительную, полную ненависти, полную любви. Увидел Эллис другую, выглянувшую из-под сдёрнутой на мгновение сдержанной маски, и теперь хочет убедиться, что его Эллис всё ещё не отталкивает его, узревшего её тёмную сторону, жестокую тень, срывающего у него поцелуи хищно.

[indent] Но всё ещё можно отступить. 

[indent]  — Или не сегодня?  

[indent] В этот раз она даже не замирает почти, не напрягается. Её объятия всё такие же тёплые, жаждущие, льнущие к нему. И всё же отвечает не сразу. Взвешивает, видимо, за и против.

[indent] — Сегодня идеальный день, — говорит она, наконец, устраиваясь ещё удобнее. — И я не могу придумать обстановки лучше, — в голосе Эллис слышна улыбка. — Но я совсем не знаю, с чего начать. Кроме того, что хочу быть с тобой. После того, что произошло, и дальше... Надеюсь, я не душу тебя этой прилипчивостью, — смешок тихий, но Митчелл улыбается ей в ответ.

[indent] — О нет, нисколько... А даже если бы так и было, я не против лёгкого бондажа и игр с дыханием. 

[indent] Действительно, с чего можно начать? Эллис хочет быть с ним — Монтгомери хочет быть с ней, и если правда, если взаимно, то нужно познакомиться снова, в третий раз, потому что двух предыдущих оказалось мало. Он собирается с мыслями, пока свободной рукой выуживает откуда-то из сбившегося одеяло ноутбук — чтобы им обоим было легче говорить, переводя взгляды порой на что-то иное в тёмной комнате, отвлекаясь, делая перерывы между вопросами и ответами. Свет экрана в полумраке заставляет Монтгомери чуть-чуть поморщиться от боли. Но хотя бы заряда аккумулятора хватит на несколько часов, что не может не радовать — совершенно не хочется куда-то уходить из тёплых объятий. Ещё одно его телодвижение — чтобы вслепую найти на прикроватной тумбе очки в лёгкой металлической оправе, иначе не разглядеть совсем уж мелкий шрифт на экране. 

[indent] SoundCloud грузится медленно, но терпение оправдано — Митчелл протягивает Эллис ноутбук, сам перебираясь чуть выше на подушку, чтобы лучше видеть её профиль в этом холодном электрическом свете, смешанном с тёплым золотом ламп. 

[indent] Начать с малого. Двигаться постепенно. Терпеливо и осторожно. 

Почему ты не позволяешь миру услышать твой голос?
Почему ты берёшь себе так мало?
Почему ты боишься, что не понравишься мне такой, какая есть? 

[indent] — Почему электроника? 

[indent] Она засматривается на очки, улыбается снова, чуть-чуть поправляя как они сидят. Монтгомери только сейчас понимает, что она впервые видит его в них — вряд ли вообще подозревала, что он слегка близорук физически, про ментально и говорить нечего, но последнее куда очевиднее. Затем сгибает ноги в коленях, упирая в них ноут, пальцы печатают быстро.

[indent] — Depeche Mode, Боуи, The Cure, The Smiths, Twin Tribes… — Эллис перечисляет методично, не задумываясь. Запинается, поднимая на него взгляд. Со страницы на них смотрит оформленный профиль, с стилизованной розой вместо аватара и очень скупым блоком «Об авторе». Эллис Кросс появилась на платформе два года назад. — Они нравились с детства. Были глотком свежего воздуха на фоне того, что обычно играло дома. С чем выступала мать. У меня было классическое образование и частная школа, бунтарскому духу куда-то нужно было выливаться, — смешок. Она звучит так, будто описывает чью-то чужую историю, интересную, но совсем не трогающую.

[indent] Монтгомери знает эту манеру говорить о себе так очень хорошо — видит себя таким же чужим человеком, чью жизнь наблюдал давно когда-то будто со стороны, порой разбирает поступки и ошибки с хирургической дотошностью, со злобной насмешкой сарказмирует над неверными выборами, с жалостливым сочувствием зрителя, который уже знает финал этой книги, говорит о роковых сюжетных поворотах.

[indent] — Почему Бродвей? — с искренним интересом спрашивает в свой черёд. Даже поворачивается на него, чтобы снова смотреть в лицо.

[indent] О, вот и ещё одна знакомая им игра. Из тех «моя вещь в обмен на твою»,  «мой голос после твоего», теперь же «мой вопрос — твой вопрос». Опыт подсказывает, что очерёдность лучше не нарушать, иначе им будет совсем не до разговоров. Митчелл нажимает на значок «play» у одной из композиций — из тех, что не слышал ранее, что Эллис ему не показывала. Вслушивается в звучание, чуть качает головой, отчего-то безошибочно угадывая весь следующий ритм, и напеваемый им мотив звучит в её голове, складываясь в единое целое с музыкой.  

[indent] —  «Вестсайдская история», «Приятель Джои», «Пижамная игра», «Кабаре», — легко вспоминает Монтгомери старые постановки, в которых когда-то играл. Немного удивляется тому, что даже спустя столько лет так легко перечисляет названия. Наверное, некоторые вещи из памяти не вытравить через многие годы — настолько глубоко они въелись, укоренились внутри, стали теми столпами, что выстроили личность когда-то давно.

[indent] Он читает тот небольшой клочок информации об исполнителе, продолжая говорить:

[indent] — Я там вырос, моя мать была театральной певицей, а моим образованием занимались её коллеги. Бродвей мне был знаком, а перспектив какого-то иного будущего тогда не виделось. Да и не хотелось, — он слегка пожимает плечами. Лица и имена тех людей зияют в памяти пустотой — вымарались белыми пятнами под действием разрушительного времени. Да и смысл их помнить — они мертвы, равнодушны к нему, как и он к ним, пускай останутся незнакомцами, так будет легче намного. — Для хороших ролей пришлось подниматься с самых низов. Сперва выступал за еду и свой угол в гримёрке. Вычитывал какие-то пьесы, сочинённые совсем не Вольтерами, — Мичелл хмыкает саркастически, припоминая те бессонные ночи над исписанными листами. — Шил костюмы, немного преподавал, ещё что-то по мелочи делал, не помню уже. Спал с покровителями, — прищуривается он хитро, смотрит на Эллис, навряд ли удивлённую не такими уж и откровениями. — Будешь смеяться, наверное, но лучший трамплин для вчерашнего голодранца — это роман с директором «Беласко» и его женой одновременно. 

[indent] Дурное происхождение и большие амбиции — не лучшее сочетание, что бы там ни писал Диккенс или ещё кто, и одного таланта мало. Место под солнцем нужно выгрызать, выцарапывать, ломая ногти, идти по чужим головам и не слушать ни стоны, ни мольбы, ни просьбы. Может быть, в этом всём, что вскормило когда-то его эго, и кроется причина, почему Монтгомери теперь просто плевать на людей, его окружающих. Оправдание про голодное детство и нищую юность, конечно, избито, но всё же мировая классика человеческой жизни. Может, не встреть он Аделин тогда, то написал бы автобиографию куда интереснее, чем «секс, наркотики, вампиризм».

[indent] — Да уж. 

[indent] — Звучит шекспировски. В стиле того фильма с Файнсом… — Эллис задирает голову опять, чтобы на него посмотреть. Теперь пытаясь считать, видимо, узнаёт ли он отсылку — неужели «Влюблённый Шекспир»? Свободной рукой нащёлкивает мелодию, постепенно переходящую в танго из Чикаго. — Мне так показалось, когда впервые увидела. Что ты так прирождённо чувствуешь себя на сцене, в центре внимания. Так идёт. Тебе ведь нравилось выступать? Про романы, допустим, догадываюсь, — она щурится, и Монтгомери любуется тем, как же блестят её глаза в белом свете.

[indent] —  Из всех компаньонов тебе достался самый потрёпанный романами и богемными вечеринками, — он издаёт беззлобный смешок, дарит хитрый поцелуй в её плечо. — Могу только посочувствовать.

[indent] Нравилось ли ему выступать? Что же, можно с тем же успехом спросить у живого, нравится ли тому дышать. Нравится ли человеку его бьющееся сердце. Потому что молодой мистер Данн ощущал себя живым и ценным хотя бы немного только на сцене, под сотнями чужих взглядов, зажигая их изнутри искусством театра, голосом, эхом разносящимся по всему залу, и музыкой, которая тогда ещё не преследовала его так жестоко. Если он и был счастлив хотя бы немного при жизни, то только тогда — когда со сцены смотрел на людей, собравшихся в зале и глядящих только на него.

[indent] — Я... Я любил сцену. Зрителей. Овации. Признание. Это было для меня всем, — Монтгомери остаётся только пожать плечами, улыбаясь старым воспоминаниям. Сглатывает какой-то колючий ком в горле, проводит рукой по волосам Эллис, отвлекаясь от острого режущего чувства, крючьями вцепившегося ему в сердце. — А потом всё закончилось.

[indent] Вот так просто. Поцелуй, загадочная француженка, рабская слепая влюблённость — вот и всё, что потребовалось, чтобы потерять свою жизнь, которую так терпеливо по крохам строил, поднимаясь с самого дна к обманчивому свету, а потом обнаруживая, что над водной гладью, из которой он так стремился вынырнуть, всегда будет ночь, а то, что он принял за свет, сияла всего лишь холодная луна и мерцали мёртвые звёзды над его головой.

[indent] Митчелл отвлекается от этих мыслей, которые никому счастье не принесут, его пальцы уже на клавиатуре, ритмичный как пульс трек Archive звучит из динамика ноутбука. Его очередь задавать Эллис вопрос.

[indent]  — Как так получилось, что ты спала в подсобке магазина? 

[indent] Всё глубже и дальше в личное, старое, казавшееся давно позабытым. Стирают друг с друга заботливо пыль, вертят в руках причудливые шкатулки с воспоминаниями, глядят на стеклянные шары-сувениры, только в них вместо Санта-Клауса их смешные фигурки из плоти, которая никогда не изменится, и хлопьями снега, отчего-то в кроваво-красный окрашенный.

[indent] У Эллис взгляд перед собой. Пальцы барабанят по клавиатуре, ничего не нажимая, в какой-то знакомой манере. То ли погружается в воспоминания, то ли подбирает слова получше. Монтгомери не торопит её — потому что знает, как тяжело, как сложно отрывать от себя сердца кусочек и вручать другому, надеясь, что тёплые руки не отвергнут этот дар, а во взгляде не мелькнёт непонимание.

[indent] — Я сбежала из дома, порвала все связи с семьёй. У них было своё строгое виденье меня… Которое тогда совсем с моим собственным не совпадало. Мне не хватило мозгов что-то забрать с собой, чтоб потом продать подороже, поэтому пришлось резко погружаться в рабочую силу. И жить как придётся. Собственно, в каком-то смысле я до сих пор так существую, — кислая мина. Эллис осматривает его спальню, взгляд проходится по потолку.

[indent] Прямо как он, когда слишком уходит в себя, когда ему нужно немного времени и сил, чтобы подумать. Смотреть на Эллис сейчас всё равно что видеть в ней своё разбитое отражение.

[indent] — Но сейчас ты можешь всё изменить, — Монтгомери касается легонько её щеки, губ — получает быстрый тёплый поцелуй в подарок, — подбородка, ведёт пальцами ниже, к ямочки между ключицами.

[indent]Её слова о том, что они слышат, возможно, нечто разное в её музыке, заставляют подумать, куда заведёт их этот разговор. Добавляет тише, нежнее, прижимая её, своё надтреснутое зеркало, ещё ближе:

[indent]— Если захочешь. 

Отредактировано Monty Mitchell (24 января 06:51)

[indent] Может, их планы и обсуждения никогда не сбудутся. Может, большая сцена и мировое музыкальное сообщество никогда не увидит Эллис Кросс вживую — будет разве что слушать её через провода наушников, покачивая головой в ритм, обсуждать между собой её новый трек, делать ремиксы её песен, дерзко мечтать об автографе, который никогда никто не получит.

[indent] Может, Монтгомери будет единственным, кто услышит её голос, завораживающий, сильный, способный коснуться души, сжать сердцев тисках. Будет единственным существом во всём мире, для которого она поёт. Мысль собственническая, жадная, эгоистичная — Митчелл не позволяет ей развиться дальше, душит в зародыше, в колыбели, пока из неё не родилось чудовище хуже всех ночных хищников. Не позволит себе относиться к Эллис как к собственности — любит её настолько, чтобы не пытаться посадить в клетку. Они вместе, но всё равно свободны. Насколько это возможно для таких как они, обречённых на вечное рабство Голода и холод бесконечных ночей.

[indent] Монтгомери ведь давно перестал считать годы. Он радуется в душе, что Эллис не спрашивает возраст — слишком сложные вычисления, слишком много бессмысленных лет, полнящихся чем-то глупым, жалким, никчёмным существованием. Много лиц стёрлось из памяти, имена позабылись, города остались за спиной вместе с сожжёнными мостами и гниющими в трёх метрах под землёй трупами, другие тела вовсе обратились в прах и разнеслись ветром по миру.

[indent] Но теперь пустота бессмертия заполняется. Капля за каплей, ночь за ночью. В ней есть смысл — сидит рядом с ним на этой абсурдно мягкой постели, улыбается нежно, сияет ярче всех звёзд и позабытого ими солнца от такого простого предложения. Монтгомери хочет видеть её рядом с собой на очередном сборище мёртвых стариков и недавно становленных птенцов. Держать её под руку, под вопросительные и непонимающие взгляды сородичей. Ускользнуть прочь, едва Эллис скажет, что хочет уйти. Или держаться подле неё едва ли не до рассвета, если они задержатся на мероприятии, где кровь подаётся в хрустале бокалов, а улыбки скалятся клыками.

[indent] Он хочет видеть Эллис рядом с собой каждую ночь. И чувствовать себя вновь живым. Знать, что пустота ночи больше не имеет над ним власти — есть та, ради кого стоит приветствовать новый закат.

[indent] Но он хочет видеть и ту Эллис, что была с ним в баре — наблюдающую с превосходством за хаосом Песни, тянущую его прочь из зала, обнажающую хищническую натуру на несколько мгновений. Его мысли вновь и вновь возвращаются к тому переулку — красный свет служебного выхода, кровь на воротнике рубашки, желание обладать, целовать, прижимать к кирпичной кладке стены.

[indent] Монтгомери смотрит на Эллис пристально — будто пытается взглядом препарировать, заметить тот самый шов, на котором держится маска, сорвавшаяся недавно. Желает знать её такую. Не боится. И хочет, чтобы она тоже не боялась. Встретила лицом к лицу ненасытное чудовище, никогда не смыкающее глаз в их душах, и рассмеялась в эту голодную пасть. Но не боялась.

[indent] И не боялась, что такая Эллис его оттолкнёт.

[indent] Вряд ли такое вообще возможно.

[indent] — Прости, я совсем не понимаю, какой же смысл ты вкладываешь в своё «неприлично», — Монтгомери склоняет голову озадаченно. Совершенно невинная интонация, блестящий взгляд глаза в глаза. Невинная улыбка, за которой мелькают на мгновение клыки. Невинное движение, чтобы придвинуться чуть ближе, тёплая ладонь замирает на её бедре. — Вместе соблазнить Князя ради домена? Шепнуть кому-нибудь ужасающую сплетню о нашем дорогом примогене? Явиться в свет при полном параде и опустошить весь запас напитков?

[indent] «Прижать меня к стене, на глазах у всех собравшихся, и взять всё, что захочешь?» — выдох у самого уха, спешный шепот, пробирающийся в мысли. Старая игра, им обоим знакомая. Монтгомери дразнится, зная, что ей это нравится. Мир услышит только то, что они ему скажут, только те звуки, что они сами ему скормят — но не сможет уловить то, что предназначено только друг другу. Маленькие тайны, драгоценные секреты, провокационные предложения на грани приличного.

[indent] Монтгомери шепчет ей то, что хотел бы отобрать у мира и получить только себе. Ту Эллис, которая не боится власти, силы, голода, желания обладать и подчинять. Тёмная фигура в красном электрическом свете.

[indent] И у него это получается.

[indent] Шелестит ткань. Эллис оказывается сверху, ноги по бокам. Смотрит на него, вытягивая шею, чуть поднимая подбородок. Выражение лица голодное, жаждущее, на грани пошлого.

[indent] — Забраться на стол, станцевать при всех, чтобы оставить впечатление. Может быть даже спеть… Ах, но ведь нельзя, правда? Тогда ведь накажут.

[indent] «И мне придётся  быть той, кто накажет тебя». Эллис оставляет поцелуй за мочкой. Выдыхает в ухо. Край языка проходит по шее. Каин свидетель, каких сил Монтгомери стоит не застонать от такой провокации. Собраться, придерживаться роли, играть до последнего на этой сцене для одной своей зрительницы.

[indent] Только не думать о том, как далёко завела его однажды сцена.

[indent] — Нас выставят прочь ещё на первом же куплете. И выдворят из города. Внесут наши имена в Красный список, — в его голосе всё то же спокойствие, тон всё той же забавы и шутки, которая заходит всё дальше. Монтгомери откидывает голову назад, подставляется под ласку, в свете ламп блестят стеклянный линзы очков, переливается золотой металл оправы. Ладони скользят по её спине, от шеи вниз, к пояснице, забираются по футболку — пальцы оставляют прямую линию вдоль позвоночника, пробегают по крючкам бра. — Жалость какая.

[indent] «Попробуй. Я ведь буду сопротивляться. Как ты это сделаешь?» — откровенная провокация в каждой секунде шепота, в голодном взгляде, в подстрекательской улыбке. Попробуй, возьми, нападай, вернись к той, кем была тогда — той Эллис, что  прижимала меня к стене переулка, целовала до крови, думала лишь о себе. Я буду на твой стороне. Не отвернусь. Не испугаюсь. Только доверься мне.

[indent] — А если охоту? Пришлось бы найти какой-нибудь мост посреди глуши, жить среди животных, в компании друг друга… — она старается поддерживать тон. Хотя в нём слышны трещины. Изломы желания. Руки её оказываются сзади, упираются в постель, лицо совсем от него скрыто. Пауза.

[indent] «Пришлось бы вжать тебя в стену. Обездвижить. Поцеловать. Не оставить тебе и шанса на сопротивление». Голос звучит необычно низко. Монтгомери никогда не слышал её такой — вбирает каждый звук всей своей сутью, питается им как витэ, запоминает малейшие тональности. Уверен, что не забудет, что сможет воспроизвести, повторить в точности до ноты. Именно так звучит желание обладать. 

[indent] — Не завидую тебе — я ведь могу быть совершенно невыносимым, — издаёт Монтгомери хриплый смешок на ей ухо, дарит смазанный поцелуй у её виска, следующее губ обжигает скулу. Клыки тянет, горло саднит от жажды, Голод требует прекратить глупости и разговоры, но желание продолжить эту игру голосов и интонаций куда сильнее. Он хочет снова увидеть ту Эллис, которая прячется под маской. Монтгомери хочет её всю — все её части, грани, даже самые острые, о которые рискует порезаться. Тёмные, которые его ослепят, погрузят во тьму. Тщательно скрываемые от чужих глаз и всего мира, но проскальзывающие на какие-то мгновения.

[indent] Её футболка отправляется прочь, падает куда-то на пол, к вороху его домашней одежды. 

[indent] Он любуется ей, сидящей так близко. Острые ключицы, которые оглаживает пальцами. Грудь, скрытая чашечками бюстгальтера. Живот, который так приятно целовать. Но только не сейчас — правила меняются, и власти здесь у него нет. Сейчас всё будет по-другому.

[indent] «Сделай это сейчас», — Монтгомери просит отчаянно, его голос на грани мольбы, чтобы распалить, заставить её желать власти, насладиться своим контролем над ним. Пускай делает всё, что захочет. Это её идеальный шанс. Он доверяет ей абсолютно — даже если это значит положить собственную голову на плаху и вручить ей в руки топор. Осознает риски, последствия, но сейчас на это плевать — они меняют правила старой игры, чтобы разыграть эту партию по другим нотам. 

[indent] Она отклоняется. Ладонь на груди давит, заставляет ложиться, ниже и ниже — Монтгомери подчиняется безропотно, откидывается спиной на подушки. Эллис сидит на нём сверху, смотрит сверху, сдержанная, холод, заточённый в горячее тело. Тяжёлый взгляд проходит по лицу, по шее, замирает на ключицах. Он слышит в ней отголоски борьбы, почти видит, насколько трудно ей даётся это решение. Ждёт её терпеливо, примет любой исход — здесь и сейчас нет возможности ошибиться, ведь все решения окажутся правильными.

[indent] Тянется, как будто сейчас слезет. Пустота между ними ощущается тяготящей. Вместо того, чтобы слезть, она снова резко опускает таз, а в руках у неё блестит атлас галстука-ленты. Кросс наматывает его методично на кулак. Снова смотрит в глаза, буквально пробивает взглядом. И больше не делает ни-че-го.

[indent] — Проси.

Что?

[indent] Она принимает решение — только Монтгомери оказывается вновь не готов. Вздёрнутые брови, распахнутые глаза, неморгающий взгляд, устремлённый всецело на Эллис. Атлас галстука в её руке блестит опасной змеёй — не укусит, но задушит, переломает кости несчастной добыче. Монтгомери тяжело сглатывает, смотрит снизу вверх на неё, но не двигается. Ей не хватает алого — золотой свет на её плечах слишком нежен для той, кто сейчас перед ним.

Хищник. Такой же, как и он сам.

[indent] Снова это чувство — укол страха, пробирающего до костей, инстинкт самосохранения воет адской сиреной, задыхается в рое мыслей. Сейчас Эллис забудется, сейчас вцепится, осушит до последней капли, не оставит от него ничего, позволит чудовищной части своего естества возликовать — той части, что слишком долго была под контролем, но сегодня срывается с поводка. А следом за страхом — его невыносимая жажда, острый Голод, желание брать и отдаваться самому, ощущать пронизывающий каждую клеточку тела Поцелуй, чувствовать и увидеть Эллис в том красном электрическом свете, пропускать через себя всё удовольствие целиком, захлебнуться и умереть в наслаждении.

[indent] Он смотрит на Эллис несколько секунд под оглушительную тишину. Даже гудение ноутбука, рёв машин, людские голоса с первых этажей становятся несущественными, испаряясь в этой тишине,пожирающей звуки. Монтгомери сам начал эту игру, которая заставит его подчиниться, заставит покориться, отбросить привычную роль существа всегда контролирующего. Вжиться в роль иную — жертвы, которую возьмут и сделают с ней всё, что пожелают. Так поступают с людьми, со скотом, с сосудами. Так сейчас поступят и с ним. И Монтгомери позволит этому случиться. Потому что сам этого хочет.

[indent] Границы дозволяемого размываются — колоссальный дисбаланс власти, новый виток безумия, взгляд в тёмную бездну, старательно до этого спрятанную друг от друга. Чудовища в ней улыбаются, скалятся в темноте, жаждут познакомиться, пустить кровь, вцепиться в глотку, грызть кости под их стоны удовольствия.

[indent] — Сделай со мной всё, захочешь. Пожалуйста, — издаёт он долгий выдох лживой жизни, покорно подставляет горло под белым воротником, чуть багровеющим засохшей кровью. Протягивает руки запястьями вверх — полная капитуляция, знак подчинения, покорность простого жеста. — Прошу тебя.

[indent] Галстук становится в её ладонях верёвкой. Кросс прижимает руки к себе, держит их между чашечек бюстгальтера, но она не даёт коснуться. Обвязывает запястья, сильно, до боли. Наклоняется к его шее, пока заводит его руки наверх, повязывая их к изголовью кровати, рот открыт, клыки касаются кожи — Монтгомери жмурится, ждёт того мига, когда Поцелуй украдёт все его мысли, раскрошит его в крошку, превратит в концентрированное наслаждение. Момент близок, режет, дразнит, но не случается. Монтгомери стонет от разочарования.

[indent] Щёлк. Движения быстрые, резкие, точные. Вместо Поцелуя он чувствует женское колено. Оно давит. С жестокостью, почти с остервенением. Пока ладонь скользит по его животу, идёт ниже, оказывается на ремне.

[indent] Невыносимо. Безумно. Разрушающе.

Эта Эллис знает о жестокости всё.

[indent] Зверь скребётся о прутья мысленной клетки, щёлкает окровавленной пастью, рычит, воет, что никто не смеет с ним так обращаться. Не смеет лишать его удовольствия. Не смеет обездвиживать, связывать, подчинять. Монтгомери не слушает его — смотрит на Эллис, слушает шелест постельного под ними, металлический скрип кровати, облизывает сухие губы жадно — клыки скалятся, зудят от жажды. Вскидывает бёдра, чуть сгибает колени, правое упирается её под локоть — почувствовать её хотя бы нет, коснуться не только взглядом. 

[indent] Его пальцы лихорадочно теребят скользящий атлас галстука, запястья режет колющей болью, расползающейся по коже иглами — не вырваться, не сбежать, не отступить... если не захотеть. Он не хочет. Идеальная жертва для неё. Жертва, которая сама желает таковой быть, ягнёнок, добровольно стремящийся в пасть к голодному волку — Монтгомери не сопротивляется, когда просит шепотом, множащимся неконтролируемым эхом:

[indent] — Продолжай.

«Ещё» — выдох в её затолок, голос со спины, ножом вонзающийся в хребет, пронизывающий позвонки, заражающий кости вибрацией.
«Пожалуйста» — короткий стон в её губы, не опаляет жаром, не обжигает холодом, не ощутимый, не существующий, но полный голодного желания, стремления получить то, чего он так жаждет.
«Хочу тебя» — короткая просьба, пробирающаяся в мысли, вгрызающаяся в стройный бесконечный мотив Песни, которую они разделяют, новый аккорд в их партии, пронзительная нота красными чернилами среди тёмных строк.

[indent] Эллис прикрывает глаза, погружаясь в эхо его просьб и молитв. Молитв, которые он возносит ей — божественной, экстатической, жестокой к нему как господь к грешникам. Ладонь на ремне соскальзывает ниже, пока она наклоняется, сдавливает пальцы на паху сквозь ткань. Монтгомери дёргается, шипит сквозь стиснутые зубы. Короткая вспышка выверенного удовольствия и боли. Но ведь вся нежизнь из них и состоит, разве нет?

[indent] Затем пустота. Нависает над ним, касается губ, касается щеки, лба, не даёт потереться, коснуться самому. Снимает с него очки. Прикусывает заушник, издевательски смотрит, убирая колено, затем поднимается совсем, целиком с него слезая.

[indent] Непонимание. Нетерпение. Неведение.

[indent] Пальцы крепче сжимают ткань галстука, Монтгомери смотрит на Эллис с немыми вопросами во взгляде. Что-то не так, сделал-сказал что-то не то? Или это продолжение её игры — вкусить свою власть над ним полностью, дразнить до тех пор, пока он не начнёт её умолять, чтобы получить желаемое, её саму, её Поцелуй, её голос в стонах удовольствия, её витэ. Пока она не увидит, насколько желанна для него — будет просить, умолять, постанывать её имя как молитву. Он никого и никогда так не хотел. Явно болен. И шансов на выздоровления нет.

[indent] В том, что они способны методично сводить друг друга с ума, сомневаться больше не приходится. Остаётся только наслаждаться.

[indent] — Эллис, — голос его подводит, садится до колючего выдоха, сжимает горло ржавой проволокой, пока глаза жадно следят за ней. Пожирают её взглядом. Осушают. Раздевают. 

[indent] Она становится у изножья. Смотрит в глаза. Он смотрит в ответ — жертва под взглядом змеи, которая сейчас кинется, обовьётся кольцами, проглотит одним долгим глотком в своей пасти. Смотрит в глаза Эллис — думает, что именно в таких и тонут, захлёбываясь кровью. Серые как отравляющая ртуть. Режущая в лоскуты сталь. Расколотое вдребезги зеркало, в котором видно собственное отражение.

[indent] — Монтгомери.

[indent] Раздевается. Без него, без его прикосновений. Красиво, изящно, под их общий ритм, одну на двоих мелодию. Стягивает штаны и ботинки. Снимает чулки. Не останавливается ни на лифчике, ни на трусах. Голая делает шаг через изножье, стоит на кровати, ест его взглядом. В руке до сих пор держит чулок, он скользит по постели, по его ноге, пока она оказывается всё ближе. Садится на колени, справа, у его головы, и вяжет чулок повязкой ему на глаза. Одновременно впиваясь в его губы поцелуем. Жарким, голодным, царапающим рот.

[indent] Монтгомери отвечает — таким же голодом и жаром в поцелуе, царапает язык о её клыки, подаётся ей навстречу всем телом. Галстук впивается в  запястье сильнее, одежда становится в одно мгновение невыносимо тесной, как своё же тело, состоящее лишь из желания и жажды. Темнота, застилающая глаза, пахнет её кожей и её витэ — запах ни с чем не спутать. Если она скажет ему попросить снова, то он попросит. Прикажет умолять — и услышит самую отчаянную молитву. Захочет взять у него всё, что только можно, что захочет — он не будет сопротивляться.

[indent] — Пожалуйста.

[indent] Если она захочет быть совершенным хищником — он станет идеальной жертвой.

Отредактировано Monty Mitchell (12 января 03:15)

[indent] Тихо.

[indent] Странное чувство.

[indent] Впервые за много лет в его мыслях нет Песни.

[indent]Шелест постельного белья. Рокот проезжающих по улицам машин. Глухие разговоры посетителей бара этажом ниже. Кто-то запускает фейерверки за окнами. Мерный шум позабытого ноутбука. Мелодичный напев Эллис в его мыслях. Монтгомери слушает, впитывает все эти звуки, закрыв глаза, отдаваясь её голосу целиком. Там, где были стоны, вздохи, вскрики, рождённые в чувственных Поцелуях и голодных ласках, сейчас остаётся только нежный шелестящий голос — невесомый, божественный, завораживающий, очаровывающий. Печальный. Счастливый. Клянущийся обещанием будущего. Обрекающий в безграничное отчаяние. Сулящий любовь. Отбирающий чувства. Так много оттенков, нот, цветов, переливов, тонов. Бесконечность, заточённая в прекрасном хоре одного голоса. 

[indent] Эллис.

[indent] Монтгомери рассеянно выводит узоры-линии на её коже — будто собирает созвездия из капель витэ, расплескавшейся тёмными кляксами на мраморе плоти. Вот это на её плече — Большая Медведица, геометрия и изломы звёзд. Здесь, на груди под ключицей — маленькая изящная Лира, сияющая Вега на вершине. Чуть ниже, у ребёр, прямо под сердцем — Андромеда среди туманностей заживающих Поцелуев.

[indent] В мыслях царит пустота. Он чувствует себя одновременно и сломанным как расколовшаяся вдребезги кукла, и всесильным, неуязвимым, по-настоящему бессмертным. Будто бы сейчас рассыпется в прах, и в то же время наконец-то обретшим нечто важное, казавшееся потерянным, позабытым, приснившимся однажды. Странное чувство. Тревожное. Монтгомери пробует его осторожно.

[indent] Молчание угнетает. Эллис рядом всё ещё не вымолвила ни слова — только напевает в его мыслях нечто столь прекрасное, будто и у самой этой песни есть своя душа.

Это не её голос

[indent]Монтгомери понимает, что обманулся, что нет никакой тишины, что он по прежнему методично сходит с ума вечной мелодией, в которой расслышал Эллис — или же подумал, что расслышал. Безумие Песни всего лишь делает новый виток, закручиваясь в бесконечную спираль. Множится, разрастается, вплетает в себя голос той, кого он любит. Той, кого узнаёт снова и снова, постепенно, видит и чувствует со сторон, открывающихся лишь ему. Возможно, всё дело в её витэ, которая сейчас струится по сосудам и капиллярам его тела. В Поцелуях, разделённых друг с другом в близости.

Это её голос

[indent] Нужно что-то сказать, нарушить это молчание. Убедиться, что Эллис в порядке — всё ещё здесь, всё ещё с ним, всё ещё его. 

«Твой»

[indent]— Это был мой любимый галстук, — Монтгомери чуть вздыхает, пожимая плечами, кидает короткий взгляд на багровеющую атласную ткань. Выбившиеся швы, кровавые разводы, фантомная боль разливается иглами в запястьях. Он прижимает Эллис ближе к себе, утыкаясь подбородком ей в плечо. Её волосы щекочут лицо. Всё кажется таким же, как обычно.

[indent] Кажется.

[indent] «Ты как?»

[indent] — Хм? — и вслух, и в его мыслях. — Хм.

[indent]Ладонь, которая давила, душила, царапала, почти вырывала пряди, снова на макушке. Движения медленные. Пальцы проходят вверх и вниз, пуская волны по коже. Монтгомери жмурится, пропускает через себя эту неспешную ласку. Ему нравятся прикосновения. Ему нравится она. Её прикосновения.

Просил. Умолял. Выстанывал её имя отчаянными всхлипами. Отдавался весь.
Слабый

[indent] Он кидает украдкой взгляд на Эллис.

[indent]— Я… Не знаю. Я куплю новый. Такой же. Кажется, где-то на кровати должна быть петелька с брендом, — не холодная, но всё ещё не до конца здесь. Будто только что крепко спала и тут резко проснулась. — Прости.

[indent] Говорят друг другу глупости. Плевать Монтгомери на этот галстук. Эллис, скорее всего, тоже. Отвечает по инерции, не оставляя его одного в затягивающих все мысли мелодии, иначе он там сгинет. Он продолжает прислушиваться к ощущениям тела — её вторая рука гладит по позвоночнику, останавливаясь, прощупывая нежно каждый позвонок. Монтгомери хотел бы лишиться кожи и мяса там, где её пальцы его касаются — почувствовать её ещё ближе, позволить проникнуть до самых костей. Будто одного её голоса, пронизывающего его наскозь, от тела до души, от разума до сердца, ему мало. Её тела, которое он изучал все эти ночи и которое пело симфонию наслаждения, ему мало. Её мыслей, взглядов, яркости, чуткости, пламени, красоты, серебра ему мало. 

[indent] Всегда будет мало.

[indent] «А ты как?»

Был жалким в её глазах.
Наверное, ей мерзко.
Не скажет из вежливости

[indent] Можно попробовать отделаться глупым «я первый спросил». Или равнодушным сухим «нормально». Сказать дурацкое «я не шутил про лёгкий бондаж». Но это всё ведь будет неправильным, пустым, притворным, не значащим абсолютно ничего.

[indent]— Ничего. Мы же всё равно собиралась в винтажный бутик. Там найдётся что-то посимпатичнее. Красный… или серый с зелёным. Может, даже лиловый, — его ладонь замирает на плече Эллис. Митчелл рассматривает пятно засохшей крови на её шее — там, где ещё несколько минут назад пылало удовольствие от его Поцелуев. Эхо её мелодичных стонов сплетаются вместе с Песней. Идеально подходят. Он приникает губами к её коже — только для того, чтобы поцеловать мягко, легко, нежно. Соль витэ манит, пахнет железом, обещает удовольствие. Монтгомери закрывает глаза, не поддаваясь этому желанию. 

[indent] «Пока не знаю».

[indent]Хочет обнять её, но колеблется в каждом жесте — вот левая ладонь сжимает чуть-чуть крепче её плечо, правая соскальзывает с талии к бедру всего лишь на пару дюймов. Пододвигается ближе, замирая, вслушиваясь в шелест постельного, глухие удары сердца, в мелодию, никогда не прерывающую свой шепот — пытается уловить со стороны Эллис какое-то движение в ответ.

Никогда ни о чём не умолял.
Не просил.
Не сходил с ума от желания.

[indent] «Чувствую себя… опустошённым?»

[indent] Эллис кивает. Смотрит в пустоту, слегка сведя брови. Затем моргает быстро-быстро, с ресниц смахивает наваждение. Глядит прямо в глаза — Монтгомери видит в них собственное отражение. Улыбается — от выдавливает улыбку в ответ. Обнимает — и он тянется к ней сам. Мягко и нежно. И вместе с тем со стойким чувством, что так просто он не выберется из объятий, если вдруг захочет. Что эта хватка обманчиво хрупкая.

Она видела его ничтожным, умоляющим, просящим, связанным, покорным.
И обнимает сейчас.
Всё ещё любит?

[indent] — Боюсь, что тут не справится даже химчистка.

[indent] «Судя по тому, как выглядит постель, опустошённый это правильное слово». Смех, тихий, ласковый. Монгомери тает в тепле её голоса, в этом солнце, которое греет изнутри, а не убивает ненавидящими его лучами. «Это приятная опустошённость? Как вес, который сбросили с плеч? Или тянущая, гнетущая?»

Всё ещё любит

[indent] Теперь приятная.

[indent] Наконец-то расслабляется, сбрасывает напряжение в теле, в мышцах. Улыбается ей в ответ нерешительно, но искренне, любуется мягкими чертами, растрёпанными волосами, прижимается только ближе — притягивает к себе рукой, бедро к бедру, плечо к плечу, волосы путаются друг с другом так же, как и слабое тепло разморенных витэ тел. Ещё один поцелуй — быстрый, почти украдкой в уголок губ, хранящий слабую пряность крови.

[indent] Тело всё ещё горит от её Поцелуев.

[indent]— А если и могла справиться, я бы разорился на предоставленном ценнике. 

Поцелуи. Ласки. Близость
Её пронзительный взгляд, полный удовольствия
Властный жест, жёсткая хватка ладони в его волосах
Отчаянная нежность в каждом стоне

[indent] «Приятная. Просто не ожидал от себя подобного. Теперь пытаюсь осознать» — отчего-то такое признание даётся легче, если не шевелить губами. Будто бы знание, что мир не может подслушать, придаёт сил словам, которые предназначаются только Эллис. Монтгомери может лишь представить, каким она видела его — бесстыдным, отдающимся, умоляющим продолжать, подчиняющимся её воле существом, лишённым какой-либо гордости. Ничего хищного.

Принадлежал только ей
Делала с ним всё, что хотела
Упивалась своей силой

[indent] — Но мне очень нравилась эта жилетка. Она на тебе идеально сидела… А теперь как будто инвентарь для фильма ужасов, — Кросс морщит нос, улыбаясь. Гладит по скуле, по шее — Монтгомери ластится сам под её ладонь. Слишком хорошо. Опьяняет. Успокаивает. Прикосновения такие, будто без всяких слов, на ощупь она убеждается в том, что он в порядке.

Он себя совсем не знает

[indent] «Понимаю. Я тоже совсем не так представляла сегодняшнюю ночь. Или вообще. Себя. Но тебе очень шло, если я могу это сказать».

Ему понравилось быть таким

[indent] Монтгомери тихо смеётся, прижимает крепче, зарывается лицом в её волосы. Пахнут витэ, его и её. Делится теплом, которого осталось так мало после произошедшего. Последние две недели Голод его частый спутник — не замолкает, всегда жаждет крови, предупреждает, что они слишком увлекаются жаром тел. Сорвутся однажды. Обезумят от жажды, до которой довели друг друга Поцелуями и объятиями, невинными прикосновениями, оргазмами, укусами, переплетёнными в замок пальцами и игривыми ласками.

[indent] — Пожертвую съёмочной команде новой «Пилы», будет отличный реквизит, натуралистичный.

[indent] «Мне идёт умолять? Не знал. Интересный комплимент».

[indent] Ему нужно время подумать над тем, что было. Это как с наркотиками — в моменте тебе весело, хорошо, приятно, ты на вершине блаженства. А потом, когда эйфория отпускает, остаёшься напрочь разбитым, разваливающимся, умоляющим о новой дозе. В мольбах нет никакой красоты. Нет ничего, что достойно любви. Только отвращение, мерзкая жалость, калечащее сочувствие к унижающемуся существу. Эллис видела его именно таким — жаждущим Поцелуев, вознесённым удовольствием, умоляющим о ней. И всё ещё не отталкивает.

[indent] Монтгомери ведь презирает слабых, беспомощных, ущербных созданий, не имеющих ни капли какой-либо гордости. Он всегда так гордился собой, что ни разу не унизился до мольбы ни перед кем. И вот он здесь. Счастливый, влюблённый, запутавшийся в собственных противоречиях.

[indent] Но кое в чём одном точно уверен. 

[indent] «Ты нравишься мне любой. Даже такой», — он стискивает её плечо чуть сильнее, прижимаясь ещё ближе, почти до невозможно, будто старается раствориться в её теле, стать единым целым. Заглядывает в серые глаза, смотрит не моргающе, не улыбается, не хмурится — боится спугнуть любой лишней эмоцией. Хочет убедиться, что она его слышит — не просто как голос в своей голове. Слышит, что она прекрасна всегда, в любой своей эмоции, в любом проявлении — многогранная, цельная, настоящая во всём, что в ней есть.

[indent] Взгляд бегает, переключается с глаза на глаз. Глоток, медленный, тяжёлый. Резкий, клюющий почти поцелуй в шею — Монтгомери от него щекотно. Затем на него снова смотрит Эллис. Его Эллис, с переливающимся золотом на серебре. С улыбкой на обветренных, тёмно-алых губах. Знакомая. Живая. Сияющая так, словно на её коже действительно пылают созвездия.

[indent] «Спасибо. Спасибо, что дал мне быть такой. Это всё равно было страшно, но… Но больше приятно». Ладонь кратко сжимает его за зад, насколько дотягивается.

[indent] — Ауч, больно!

[indent] «Но к этому нужно будет привыкнуть. Обдумать. Да?».

[indent] Та Эллис, в которую он влюбился. С которой вспомнил, что такое — чувствовать нечто кроме голода, скуки, одиночества и страха. Драгоценная и единственная.

[indent] Только теперь Монтгомери не уверен, что нравится себе. Но подумает над этим позже. Не хочет задумываться сейчас.

[indent] «Наверное?»

[indent] — Я кое-что вспомнил, — он даже не пытается что-то предпринять против столь ужасного покушения на драгоценную часть своего тела. Лишь ухмыляется, отмечая, что её ладонь отлично смотрится там. — Твоё вечернее предложение про звёзды ещё в силе?

[indent] Её улыбка становится только шире, светлее. Целует его над бровью, в переносицу, в верхнюю губу. Митчелл вспоминает, что вся ночь начиналась так просто, невинно, забавно. Фокусы и звёзды. Всё ещё можно увидеть их, пока не поздно, пока небо над их головами темнеет, а солнце не подобралось к восточному горизонту. У них есть время на красоту и чувства.

[indent] — В силе. Но только после того, как избавимся от боевого окраса, — Эллис хмыкает, проводя пальцем по его шее. Он снова смеётся — подумать только, ему ведь действительно щекотно. Или это искусный самообман, в котором слишком много витэ уходит на то, чтобы быть счастливым? Впрочем, Монтгомери всё равно.

[indent] — Для этого люди и изобрели душ, — предпринимает он вялую попытку как-то пошевелиться, приподнимаясь на локтях. Не хочет покидать постель, отпускать объятия, терять из рук её тепло. — И одежду. Но тебе придётся довольствоваться моим гардеробом… Не знаю, готова ли ты к таким экспериментам, — Митчелл вздыхает драматично, настоящий самородок бродвейских театров. — Возможно, я слишком спешу с подобными предложениями.

[indent]— Ох, что же мне делать, — Кросс драматично прикладывает ладонь ко лбу, отклоняясь назад. Как будто с частью его витэ передался отголосок его манер. Это завораживает. Такие крохотные и незаметные жесты, слова, которые они одалживают друг у друга, этого даже порой не замечая.

[indent] Он думает, что Эллис могла бы стать прекраснейшей актрисой.

[indent] Что сложись всё иначе, будь они ровесниками, то могли бы быть вместе ещё живыми. Он бы захотел быть с ней, только с ней одной. Смерть разлучила раньше — и она же воссоединила. Какая ирония.

[indent] — Думаю, что мы переживём. В крайнем случае у тебя будет ещё на комплект одежды меньше… А у меня будет что-то, хоть немного пахнущее тобой, — она щурится хитро, ловко вылезая из плена кровати. Предлагая ему руку. В ней воли к движению явно куда больше, чем в нём, хотя обычно всё наоборот. Может, это та же крохотная часть, которой они обменялись в Поцелуях? Монтгомери рад, что какая-то крупица его личности останется с ней. Будет носить как незаметное украшение в самом сердце.

Подари ей что-нибудь

[indent] — Соберу тебе самый стильный комплект и буду любоваться. Сплошные преимущества, никаких потерь, — он принимает её ладонь, выползая из кровати, оставляя постель за спиной.

[indent] Ванная комната полнится белым паром. Зеркало запотевает практически мгновенно — не различить собственные отражения, перепачканные в крови. Наверное, выглядят действительно жутко. Вода обжигает кожу, пока они отмокают в ванной — достаточно вместительной для двоих, но недостаточно, чтобы как-то заботиться о личном пространстве. Монтгомери перебирает флаконы на металлической угловой полке, читая названия гелей, пока смачивает мягкую сетчатую мочалку водой и ведя ей по спине Эллис.

[indent] — «Ваниль-шоколад», «Ледяная мята» или «Тропический микс»? — перечисляет он, сидя перед ней, обхватив одной ладонью её за талию. Мокрые, тёплые, обнажённые, счастливые. Почти как люди. И в то же время бесконечно от них далёкие.

Поцелуи, укусы, витэ темнеет разводами на коже
Голодные взгляды. Возведённая в абсолют жажда
Обладать и отдаваться

[indent] — А обязательно выбирать? Ты и без этого пахнешь очень аппетитно, — Эллис в самом деле втягивает воздух шумно, снова на него щурясь. Обнимает кратко, упираясь в него подбородком. — Ваниль.

[indent] Невинная шутка. Стоит посмеяться, не правда ли? Люди ведь смеются, говорят шутливое «съем тебя» и даже кусают друг друга за ушко нежно. Называют друг друга сладкими.

[indent] Только вот они не люди.

Ничего смешного в этом нет

[indent] — Надеюсь, ты не решишь однажды ночью меня съесть, — Монтгомери улыбается легкомысленно, но что-то неконтролируемо-нервное успевает проскользнуть на его лице. Надеется, что Эллис не заметит. — Ваниль так ваниль.

Лжец

[indent] Но Эллис замечает. На мгновение она становится смертельно серьёзной. Заглядывает ему в глаза. Монтгомери кажется, что горячая вода превращается в арктический лёд. Но потом это ощущение исчезает так же быстро, как и появляется.

[indent] — Никогда. Если только не в другом смысле, — её лицо светлеет, смазанный поцелуй остаётся на щеке. Он целует её в ответ. Намыливает волосы. Любуется через сугробы пены, сквозь лопающиеся радужные мыльные пузыри.

Не расскажет

[indent] На крыше никого. Город не спит даже в поздний ночной час — вспышки фар на дорогах, в некоторых окнах домов всё ещё горит свет. Под ногами, тремя этажами ниже, иногда мелькают люди. Даже отсюда слышно музыку, которая так и не смолкает в баре. Жизнь никогда не заканчивается.

[indent] Монтгомери хочет, чтобы этот момент никогда не заканчивался.

[indent] Он смотрит на Эллис. В мыслях всё ещё её голос, на коже призраки её Поцелуев и прикосновений. От неё пахнет ванилью и шоколадом. Пододвигается ближе, ждёт, пока она привычным им жестом склонит голову ему на плечо.

Спокойно. Тихо. Вечно

[indent] — У меня вопрос.

Без страха

[indent] Он смотрит на Эллис в ночном свете и мерцании города. В звёздах, чьё сияние их не коснётся, но и не нужно — она сияет намного ярче.

[indent] — Почему ты сказала, что боишься себя?

Отредактировано Monty Mitchell (16 января 01:26)