♩♬

[indent] Он смотрит на поцарапанный экран ноутбука. В который раз проматывает одну и ту же запись, снова и снова. Не может остановиться. Не хочет останавливаться.

[indent] Человек на сцене выходит на поклон. Высокая худощавая фигура в ярком костюме, пестрит галстук-бабочка на шее, щегольские подтяжки врезаются в плечи. Озорная улыбка, блеск жаркой жизни в глазах, отбрасывает со лба кудрявую прядь небрежным жестом. Принимает букеты цветов и коробки швейцарского шоколада, дарит воздушные поцелуи публике, приобнимает за талию какую-то блондинку. Подмигивает в объектив камеры — не знает, что кто-то однажды оцифрует эту запись. Не знает, что будет разлагаться вечно. Не знает, что будет гнить от боли изнутри.

[indent] Сложно узнать себя в этом человеке.

[indent] Сложно увидеть в себе человека.

[indent] Монтгомери смотрит на поцарапанный экран ноутбука. Нажимает колесо-стрелку повтора. Человек на сцене выходит на поклон. 

[indent] Снова.

[indent] Пытается увидеть в электронном призраке кого-то, кого разглядела Эллис в нём. Не может, не получается, не выходит. Не видит так, как видит она — столько лет отворачивался, закрывал глаза, прятался, игнорировал, заливал кровью, что в итоге разучился смотреть.

[indent] Но теперь Монтгомери не нужно об этом думать. Зачем об этом думать? Он оттолкнул Эллис, ранил, отказался от неё, предпочёл наговорить правды о себе — режущей по живому, отрезвляющей от любовной лихорадки, перебивающей им обим хребет. Предпочёл, чтобы Эллис услышала чистосердечное признание, какой он на самом деле, а не увидела это собственными глазами. Всё это из заботы и любви к ней.

[indent] Предпочёл солгать, что знает себя намного лучше, чем она. А теперь пожинает плоды этой правды и этой лжи. Заслужил. Видит теперь в тёмном отражении экрана малодушного влюблённого труса, испещрённого сожалением, виной и ненавистью к себе. Запирается в четырёх стенах, не в силах выносить самого себя. Снова один. Как обычно. Знакомо. Привычно. Скоро всё наладится, отпустит, станет легче, он будет в порядке.

Ложь

[indent] Монтгомери знает, что ничего не наладится, не будет легче, что он не в порядке.

[indent] Хочет чувствовать, как Эллис берёт его за руку, гладит так, как умеет только она. Улыбается, смотрит серыми глазами-озёрами с бесконечной нежностью. Смеётся хрустально — вслух и в его мыслях. Монтгомери слышит её голос в Песне каждую ночь, узнаёт безошибочно — или ошибается снова, принимает желаемое за действительное. Но всё равно рад — хватается за расколотые воспоминания и цепляется за её мелодичное эхо, напевает в ответ тот же мотив. Перебирает в уме каждую ночь, проведённую вместе — яркая вспышка в соборе, уют чужой квартиры, пыль тех безымянных хостелов, темнота его спальни, осколки последних объятий.

[indent] Монтгомери знает, что делает только хуже. Но продолжает возвращаться к воспоминаниям — единственному, что у него осталось. В том, чтобы бередить эту рану, есть своё мазохистное удовольствие, есть удовлетворение того, что наказывает себя за все совершённые ошибки. Может быть, дойдёт наконец до той точки, когда всё это закончится.

[indent] Устал чувствовать боль. Устал чувствовать. Вспоминать. Сожалеть. Ненавидеть.

Любить

[indent] Он уже не может говорить, какой там петь или кричать. Голос атрофируется — Монтгомери этому даже рад. Только Песнь не смолкает, и вот всё вокруг исписано нотами — Митчелл вспоминает, как это делается, как выглядит музыка на бумаге. Разумеется, всё не то, всё не так, никогда не достичь даже десятой доли её таланта. Но Монтгомери представляет Песнь морем, в котором тонет его лодка, дно пробито, и остаётся только выплёскивать алые воды за борт, оттягивая неизбежное, в надежде не захлебнуться хотя бы сегодня. Помогает ненадолго — запястья в чернилах, пальцы перепачканы кляксами, не найти ни одного чистого листа вокруг, но лучше уж так, чем сгинуть в безумии.

[indent] Становится легче. Можно снова лечь, ожидать, пока не начнёт захлёбываться этой болью снова. Или пока от чувств не останется ничего — иссохнут, перестанут согревать последними крупицами кое-как бьющееся сердце, прекратят мучительную затянувшуюся казнь.

[indent] Хочет показать Эллис сочинённое. Услышать, как она будет напевать тихо и нежно, пока перебирает его волосы, пока сидит рядом, с головой на его плече.

[indent] Рука тянется к телефону. Листает список контактов. Не набирает.

[indent] Хотя им ни к чему телефоны.

Наверное, она сейчас среди людей, знакомых лиц, тёплых рук, ей намного легче

[indent] На экране уведомления о десятках пропущенных. Гули, случайные знакомые, сородичи, должники, какие-то незнакомцы, навязчивая реклама. Берроуз оставляет голосовые — вопросы, предложения, угрозы, тонкий шантаж. Монтгомери слушает записи равнодушно, хмыкает, когда нажимает на окошко «удалить», стирая всё.

[indent] Он с трудом находит в себе силы вставать с развороченной кровати. Чтобы двигаться, чтобы хотя бы существовать. Изучил до мельчайшей трещины потолок над головой, Монтгомери нравится его серый однотонный цвет — намного лучше, чем пёстрые баррикады вокруг. Но хаос разрушения не множится — больше некуда, сломано всё, что только можно было сломать. Хруст керамики и стекла под ногами становится привычным. В боли, которую они оставляют на теле, есть даже что-то упоительное — ведь лучше так, чем чувствовать ту другую боль, которую не передать скупыми словами. Тёмные апартаменты тихо покрываются пылью, слой за слоем, удушливым серым саваном. Тут даже завёлся паук — чёрный, огромный, пушистый, наглый. Монтгомери не против такой компании. Называет этого квартиранта Гарри — в честь придурка, из-за которого Митчелл  влез тогда и на сцену и…

Не думай
Прекрати
Остановись

[indent] Не думать об Эллис не выходит.

Её одежда аккуратно сложена на кровати
Не вернётся, не заберёт, не наденет обратно
Избегает её касаться

[indent] Монтгомери путает случайных прохожих с ней. Видит в чужих лицах её образ. Один раз ошибается в девушке, почти целует, почти извиняется, когда понимает, что обознался. Когда приползает обратно к себе, в крошево мебели и осколков стекла, пластика, керамики, сердца. Думает однажды ночью, что он ведь может сделать это — заменить Эллис. Найдёт ту, кто будет так внешне похожа, привяжет к себе кровью намертво, научит говорить её голосом. Поселится в её голове, перепрошьёт её разум так, что она сама в этот спектакль поверит. Не будет одинок. К чёрту Традицию дитя, Князь может ей утереться. Зато он заткнёт хотя бы так дыру в груди, образовавшуюся на месте сердца. Не наделает тех же ошибок, не оттолкнёт, не причинит больше боли. Будет счастлив так, как был в последние недели. 

[indent] Не будет. Никогда. Ни с кем.

[indent] Знает, что невозможно её заменить.

Напевает без слов знакомую песню, сочиненную ей в первую ночь. Подарок 

[indent] Монтгомери смотрит отрешённо на то, как растёт гора окурков в разбитой винной бутылке — ещё немного и будет некуда скидывать. Один, наверное, вспыхнет однажды и спалит весь дом дотла. Дым пропитывает стены, въедается в бетон и камень, остатки мебели, скоро начнёт коптить потолок. Долорес морщит нос, когда заглядывает в свою же разгромленную квартиру, из которой её давно выселили, начинает что-то говорить, возражать, но Поцелуй быстро её затыкает. Монтгомери не хочет никого видеть. Не желает никого слушать.

[indent] Он выискивает тех, у кого зрачки — тёмные бездны. Пьёт из тех, у кого в голове царит химическая эйфория, чтобы эта магия унесла и его в забвение. Одаривает холодным Поцелуем любого, кто с трудом стоит на ногах — и валится с собственных в ворох мятой одежды. Перестаёт запирать дверь убежища, проигрывая неравную битву с ключами в трясущихся руках.

[indent] Хочет лишь пустоты. Без боли. Без чувств. Чтобы было никак. Чтобы стать никем.

[indent] Витэ под кожей горячит сосуды, распространяется по телу украденной жизнью — гремучий коктейль ночной тусовки, отгремевший фейерверк чужих обострённых чувств. Подумать только, а ведь все прошлые недели Митчелл даже не вспоминал, как чудесна фармакология в горячей крови. Вернуться к старым привычкам оказывается так легко — особенно когда нечего терять. Некого терять.

[indent] Эллис он уже потерял.

[indent] Мысли громкие, оглушительный, собственный голос заполняет голову, бьётся о череп изнутри. Сверлит, сводит с ума, царапается, потрошит, отравляет. Всё ярче, громче, пронзительнее, мир бьёт наотмашь по мёртвым рецепторам. Пылает в нервных окончаниях иглами, распространяется зудом по телу, мысли копошатся червями в мозгу. Монтгомери не может понять, моргает ли он. Сложно сказать. Тело же принадлежит кому-то чужому. Ходит из стороны в сторону, движется по спирали, сходит с траектории — плечо врезается в дверной косяк. Мечется между остатками мебели, поломанными вещами, разорванной одеждой — чудом уцелел только шёлковый халат с вышитыми на нём китайскими журавлями, Монтгомери носит его уже неделю. Ещё и очки — подняты на лоб, убирают хотя бы так спутавшиеся волосы.

[indent] Эллис нравились эти очки.

[indent] Он затыкает Песнь наушниками, включает знакомые треки на повторе — выучил весь плейлист, знает каждую ноту, название любой из композиций. Хочет утонуть в музыке, раствориться в ней, чтобы ничего не осталось — принадлежать Эллис хотя бы так, потому что иных способов больше нет. Перестаёт чувствовать, что заперт в этом теле. Смотрит на себя будто со стороны. Экран ноутбука транслирует улыбающегося человека. Монтгомери хрупко улыбается ему в ответ.

[indent] Если только представить, если только предположить, что вот она, сцена, и он на ней. Нужна ручка и бумага — записывать реплики, читать свою роль, чтобы отпустило, чтобы эта гадость вылилась из головы на листы. Что бы он сказал? Митчелл марает чернилами салфетки — ничего другого под рукой нет. Буквы хаотичные, неровные, скачут пульсом, проделывают несколько дыр.

[indent] Будь он на сцене, а Эллис его зрительницей, что бы он ей сказал?

[indent]Так представить всё проще. Как свет выхватывает её фигуру из тёмного зала без других зрителей. Как она смотрит испытывающего на него. Ждёт его жалких оправданий, отчаянных извинений, избитых фраз, никчёмных клятв, новой порции лжи. Болезненной правды, которая никому не принесла счастья. Поцелуя. Объятий. Тепла.

[indent] «Я совсем себя не знаю. Не знаю, что могу любить. Умолять. Желать. Сожалеть. Жить. Мне было хорошо с тобой. Я ненавижу себя. Не хочу видеть, как рядом со мной ты станешь такой же, как я. Боюсь, что сломаю в тебе всё, что так люблю».

[indent] Он движется в танце, покачивается под дикий бит электроники, заполняющей сознание вместо ритмичного сердцебиения.

[indent] «Сёстры желают видеть мою голову на серебряном блюде. Я сожрал собственную сир. От тебя пахнет ванилью. Думаю, моя сестра покончила с собой. Дочери ведь смешное название для клана. Хотел сделать себе дитя, представляешь? Так скучаю по нашим звёздам».

Не замечает, как пробирается ей в голову

[indent] Не замечает, что рука больше не выводит строк, ладони просто движутся в воздухе, дирижируя Песне, разрывающей уставшие мысли. Реальность эфемерная, ускользающая, несуществующая. Монтгомери не хочет быть в ней.

[indent] «Акт первый. Больше света и псилоцибина. Как моргать? Чёртов халат. Гарри заполз в раковину. Мескалин и джин-тоник. Всё слишком громкое. Ты идеальная. Разочаровал тебя снова. Дурацкая пьеса выходит на этих салфетках, если честно. Надеюсь, ты в порядке».

[indent] Человек с экрана смотрит с улыбкой на кого-то танцующего, искалеченного, уставшего, мёртвого, пропитанного спасительной химией до мозга костей. Улыбается, подмигивает, неспособный помочь. На экране телефона названия композиций сменяют друг друга.

[indent] «Мне жаль. Мне нравится твоя музыка. Не достоин. Не заслуживаю. Я тебя люблю. Потерял очки. Потерял тебя».

[indent] Остаётся лишь покачиваться в танце, среди разрушения и пыли, закрыв глаза, отдаваясь Песне и темноте.

Отредактировано Monty Mitchell (19 января 20:34)

♩♬

[indent] Проще выставить себя жертвой. Обвинить Эллис по всём, что произошло. Так ведь Монтгомери всегда делает — никогда ни в чём не виноват, каждый раз находит оправдания, предлоги, причины, отговорки. Просто всё складывается не в его пользу. Просто мир несправедлив. Просто отвечает на причинённую боль болью в десятки раз хуже. Просто-просто-просто, всегда одно и то же слово, от которого самому становится тошно. Проще ведь перекинуть ответственность на чужие плечи, отказаться от груза вины, который давит изнутри головы, раскалывает болью, отравляет мысли.

[indent] Вместо этого Монтгомери извиняется.

[indent] Потому что действительно виноват.

[indent] Наговорил лишнего. Сделал больно. Оттолкнул. Заставил страдать. Думал, что без него Эллис будет лучше, решил всё за неё, отобрал выбор. Привязал к себе, привязался сам, а потом разрушил эфемерное счастливое «вместе». Испугался сделать первым шаг навстречу, чтобы попытаться всё вернуть, починить, склеить, залатать хотя бы как-то, наложить швы на разбитое сердце.

[indent] Эллис снова оказывается лучше него. Не идеальная, вовсе нет. Но лучше. Храбрее. Терпеливее. Чувственнее. Теплее. Напоминает Монтгомери то, чего ему так недостаёт. То, что он хотел бы обрести. Может быть, он сможет научиться у неё, вспомнить или понять, каково это — быть по-настоящему достойным чьей-то любви? Он хочет, чтобы Эллис не только отдавала всю себя для него, но и отдавать ей себя в ответ — так будет правильно, честно, справедливо. Эллис заслуживает лучшего. Всего светлого, живого, настоящего, что в нём ещё уцелело.

[indent] Вряд ли Монтгомери сможет отплатить ей когда-то за всё, что она делает для него. Что делала. За Поцелуи и ночи вместе, за ласку и нежность, страсть и желание, дневной сон рядом друг с другом, музыку и голоса, переплетённые вместе. За то, что Эллис здесь — в разгромленной квартире, среди осколков и сломанных вещей, рядом с ним, наблюдающая все последствия разжижающей мозг химии. И не отшатывается, не морщится в отвращении, не уходит. Не объясняет, почему приехала и как узнала. Наверное, последнее даже к лучшему.

[indent] Говорит, что оставит вещи здесь. Чтобы переодеться, когда останется на день. «Когда», не «если». Монтгомери улыбается — не может сдержаться. Они всё ещё вместе. Всё ещё может получиться. Не вернуться к тому, что происходило — к той лёгкости, казавшейся идеальной, и счастью, ослепляющему сильнее мрака ночи. Но создать что-то новое из того, что было, и того, что будет.

[indent] Ничто так не отрезвляет, как осознание того, что всё не столь безнадёжно, и жар витэ, согревающий руки.

[indent] Хотя мир перед глазами всё ещё плывёт, всё ещё слишком громкий, но не оглушающий в своём шуме и звоне. Митчелл моргает лихорадочно, заставляет витэ бежать по сосудам сильнее и жарче, пытаясь справиться с мороком. Цепляется за рассыпающуюся причудливую реальность. Ищет во всём окружении какой-то якорь, чтобы не наговорить лишнего, какого-то бреда, порождённого воспалённой фармакологией мысли. Оставляет это всё на потом, когда отпустит, когда станет легче. А пока просто смотрит в сумрак комнаты. Вот пуговица от пиджака укатилась под перевёрнутое кресло — лазурная, пестрит частичками сусального золота. Ворох пластинок темнеет веером на полу — половина выпала из конвертов и треснула, половина кое-как уцелела под опрокинутой полкой, альбом «Dummy» только чудом не поцарапан. Туфля из крокодиловой кожи блестит из-под клетчатого шерстяного пледа — без пары, страшно представить, где может быть вторая. Исписанные нотами листы везде, почти в каждом углу, Митчелл находит один под рукой на кровати — вокруг ворох страниц под ногами, укрывают побоище заляпанной кляксами белизной, отдаются в мыслях не отзвучавшей вслух мелодией.

[indent] На полу сверкают фрагменты винтажного зеркала-трельяжа, отражают их разбитые отражения — Монтгомери смотрит на Эллис в одном из осколков.

[indent] — Могу я тебя попросить кое о чём?

[indent]  — О чём, милый? — выходит так легко и просто. Естественно. И ладонь, которая держит его, всё ещё на месте. Отражение глядит на его, склонив голову набок.

[indent] Собственные мысли всё ещё громкие. Колотятся о черепную коробку как мотыльки о стекло фонаря. Выцарапывают обращение «милый» в памяти — так забавно звучит, так мило, так невозможно. Мог бы попросить, чтобы она сказала это снова, но как-нибудь потом, когда будет в состоянии мыслить ясно.

[indent] — Я бы хотел тебе кое-что подарить, — протягивает Монтгомери исписанный чернилами лист, мятый, пожелтевший, последняя почти пустая страница какого-то сборника стихов. Ноты скачут среди наспех начерченных от руки линий, синие чернила ручки шариковой где-то сменяются красным грифельным карандашом. — Но здесь совсем нет инструментов... не было, настолько я помню. Ты сможешь это воспроизвести?

[indent] Она выпускает его, держит бережно лист. Глаза, пока бегут по строчкам, постепенно начинают гореть таким знакомым, блестящим взглядом. Вместе с тем кажется, что в них стоят слёзы.

[indent] — Да. Конечно. То есть… — лист остаётся лежать на коленях, пока Эллис ищет в большом кармане телефон. Что-то там звенит. Она смахивает все уведомления с лёгким раздражением, торопливо. И только когда запускает приложение останавливается, поднимая на него голову. — Ты хотел бы, чтобы я сделала это сейчас?

[indent] — Да, — быстрый и простой ответ, без длинных формулировок, ненужных других слов. — Пожалуйста.

[indent] Монтгомери дарит Эллис кусочек Песни, которая затапливала его эти ночи, сжимала в когтях, не давала выбраться из мрака одиночества. Отчего-то знает, что Эллис поймёт всё правильно. Ноты не идеальные, не способные передать в точности весь ужас и всю её гармонию, резонирующие друг с другом, но они всё ещё лучше, чем слова. Эллис поймёт. Они ведь могут понимать друг друга порой без слов.

[indent] Монтгомери снова за её спиной, снова обнимает за талию, с подбородком на её плече. Смотрит, как экран телефона переливается разными цветами приложения, как пальцы Эллис колдуют над дорожкой трека. Как в самую первую ночь, но всё равно иначе. Ведь так же, как тогда, уже не будет. Простая мелодия, неспешная, с чётким ритмом клавиш, звенит в тишине, резонирует с Песней, накладывается на городской шум за забитыми окнами, мерным гудением ноутбука, скрипом и шорохами где-то за стенами. Похожа на колыбельную, которая играет в заводных шкатулках, которая должна успокаивать, но тревожит только сильнее, не даёт покоя — лишь отбирает его. 

[indent] Одиночество. Потерянность. Скорбь по утраченной нежности. Прилив невысказанных эмоций. Страх оставленного сердца. Запоздалое извинение за всю причинённую боль.

[indent] Иногда для их музыки даже не нужен голос.

[indent] — Чему тебя в первую очередь научила сир? — Митчелл говорит тихо, задаёт вопрос, нарушающий льющуюся из динамиков мелодию, тапы по экрану, шелест постельного под  их телами. — Если... если я могу это спросить, конечно.

[indent] — «Научил», — поправляет Эллис мягко, зависая над экраном смартфона.

[indent] — Оу, — приподнимает он брови в удивлении. Так привык, что Дочери это сёстры, не видел среди них мужских лиц кроме того, что отражает зеркало. Не спрашивает Эллис о том, где же её сир теперь — скорее всего, он мёртв. Не лучшая тема для разговора.

[indent] Обнимает Эллис чуть крепче, продолжает смотреть в экран её телефона. Она опирается больше назад, потираясь об него макушкой.

[indent] — Как и всех? Как питаться. Как держать контроль. У тебя было по-другому?

[indent] — Не особо. Питание, контроль, как заметать следы, не отсвечивать... Брать всё, что только можно, не отказывать себе в развлечениях и не жалеть ни о чём.

[indent] Проще ведь обвинить кого-то другого, хотя бы на мёртвого сородича-родителя. Оправдываться, что всё, сказанное в ту ночь под звёздами, совсем не его вина — лишь влияние дурного посмертного воспитания. Отказаться от ответственности за все свои слова и поступки. Вернуться к тому, как обычно он поступает. К тому, кто отталкивает и разрушает ту, кем дорожит.

[indent] Монтгомери не хочет возвращаться. Ведь если вернётся, то снова окажется в том кошмаре, что длился последнюю неделю. В том страдании, которым упивался сам, в котором оставил Эллис в одиночестве. Придётся научиться смотреть на себя и не отворачиваться, не лгать хотя бы себе. Даже если отвернуться будет проще. Даже если хочется. Даже если смотреть будет больно. Эллис стоит того, чтобы попытаться обрести в себе прежнюю целостность. Ладонь скользят по её телу, перечитывает пальцами её рёбра под кофтой, обнимают крепче. Их тепло теперь общее, как и витэ, разделённая однажды друг с другом.

[indent] — Так ведь проще, легче, чем думать о ком-то ещё, кроме себя, — Монтгомери накручивает на палец прядь её волос, смотрит, как не получается завить ровной спиралью. Улыбается Эллис в затылок, прижимается щекой к ней ещё ближе. — Не представлял, что в этом что-то изменится. Пока мы не встретились. Пока ты не показала, что можно иначе.

[indent] Можно быть нежным, делиться этой нежностью с кем-то рядом. Видеть в чужих глазах кого-то лучшего, а не упиваться эгоистично собственным отражением. Дарить Поцелуй для того, чтобы любоваться чужим удовольствием, а не просто пить и сжирать до самых костей. Быть больше человеком, чем чудовищем, которое по ночам не смыкает глаз.

[indent] —  Не знаю, каким ты меня видишь... — он оставляет короткий поцелуй в шею, чувствует, как клыки тянет от голода и жажды, но сейчас никаких укусов — только мелодия, льющаяся из динамика телефона, и слова, вытаскиваемые на свет. Никаких недомолвок. Никакого отдаления. — Но я бы хотел стать таким. Хотя бы ради тебя. Чтобы больше не ошибаться.

[indent] Эллис откладывает телефон в сторону. Поворачивается в его объятиях, немного сначала, затем вся. Гладит по щеке, выше, по волосам. Смотрит в глаза с бесконечным теплом и лаской. Монтгомери понимает, как ему не хватало этого взгляда. Как он скучал все последние ночи. Зачем звёзды над головой, если их можно увидеть в этих серых глазах?

[indent] — Ты не обязан. Не должен. Но, если тебе правда хотелось бы, я… Это очень много значит для меня. Я ведь тоже. Хочу быть лучше. Стараюсь. Для тебя. Для нас.

[indent] Чем дальше говорит, почти шепчет, тем сбивчивее слова. Вторая ладонь снова на его плече, Лис жмётся ближе. Касается носом носа. Монти почему-то вспоминает то нелепое название — эскимосский поцелуй. Улыбается ей в ответ. Он обязан. Должен. Хочет. Попытается.

[indent] — Я знаю, вижу это каждый раз и хочу быть рядом. С тобой. Снова вместе, да?

[indent] Осколки разбитого зеркала отражают улыбки, нежные взгляды, короткий тёплый поцелуй губ. Хрупкий порядок среди всего разрушительного хаоса вокруг.

[indent] — Ты, кстати, так и не закрыла глаза, — он тихо смеётся, когда мелодия на телефоне подходит к концу. — Прости, что увидела этот бардак. И меня... под кайфом, так же говорит молодёжь сейчас?

Отредактировано Monty Mitchell (19 января 01:58)

[indent] Передышка. Именно так ощущается этот момент.

[indent] Им не нужно дышать, они не нуждаются в кислороде, грудь вздымается и опускается по привычке, имитирует жизнь, выталкивает из трахеи-гортани голос вместе с воздухом — для них вовсе лишнее движение. Но чувствуется всё именно так — блаженной передышкой, спасительным глотком воздуха. Шторм позади. Буря утихла. Теперь нужно быть медленнее. Эллис права — медленно, осторожно, постепенно. Монтгомери представляет, что вот ему вновь нужно дышать. Сделать глубокий вдох, а следом за ним — глубокий выдох. И снова, и снова, и снова. Им с Эллис нужно дышать. Потому что прыгнули сразу в океан, не рассчитав, насколько глубоки тёмные воды, какие течения в них, и совершенно забыли в моменте чувств, что не умеют плавать. А когда опомнились, то чуть не утонули под звёздами, захлёбывались жестокими словами, заполняющими лёгкие вместо солёной воды — или они уже были полны багряной витэ, раздёленной в Поцелуях?

[indent] Сейчас же они учатся держаться на воде, не дают утонуть друг другу, уйти на дно, ведь к ногами привязаны сожаления вместо груды камней, набираются сил, выброшенные наконец-то на берег спокойствия. В такой обыденной вещи как уборка латают и штопают раны душевно-сердечные, которые сами и нанесли, вместо хирургической иголки и катушки ниток у них заботливые слова, нежные взгляды, осторожные прикосновения. Осколки керамики и стекла, собираемые по углам комнаты, отправляются в мусор — осколки сердца собираются воедино заботливыми руками. Вокруг щепки разнесённой мебели, порванные одежды и перебитые украшения, ножка винного бокала отражает свет ламп, проигрыватель больше не сможет сыграть старый виниловый альбом — да и от последнего тоже ничего не осталось. Митчелл шутит, что придётся им навестить музыкальную лавку, чтобы восстановить потери — список дел в эту ночь растёт с ужасающей скоростью. Перебирает стопку бумаг, рассматривает вырванные страницы книг и поэтических сборников — декламирует Эллис по памяти любимые строки, которые подчёркнуты обычно красным карандашом. Листает в руках переплёты глянцевых журналов-пылесборников, удивляется вяло тому, что среди всего вороха бумаг не находится ни одного письма, ни одной фотографии — как любезное напоминание о том, что он не совсем существует, не совсем целостный, не совсем здесь, не совсем есть, слепое пятно перед глазами мира, ведь в этом вся суть Маскарада.

[indent] Монтгомери оборачивается, смотрит на Эллис в полумраке погрома — видит, что всё ещё отражается в её глазах-зеркалах. Становится легче. Намного. Маленькая победа над разложением и смертью. Над кем-то, кто предпочитает бегство, прятки, тягостное молчание или сладкую ложь в ответ на простейшие вопросы. Кем-то, кто лучше уж первым нож в спину вонзит и выпьёт досуха, до последней капли в теле и сердце, чем сам спину кому-то подставит. Эллис он подставит не только спину, но и добровольно вручит собственное сердце в окровавленных ладонях — впрочем, это Монти уже сделал: позволил стать его частью, проникнуть в мысли, услышать то, в чём он себе не может сознаться. Увидеть таким, каким сам себя не видел и не знал.

[indent] Он рад, что Лис рядом, так близко, протяни руку, коснись — и она не исчезнет, лишь улыбнётся в ответ. А он улыбнётся ей.

[indent] Митчелл ведь понимает, что нет и не будет больше той легкомысленности первых ночей. Даже странно оборачиваться, видеть их с Эллис вместе такими — опьянёнными чувствами, ожившими, пробудившимися от долгого сна-оцепенения среди холода пустоты. Глупыми. Наивными. Счастливыми. Влюблёнными. Шепчущими признания сердца под второе утро и в то же время не знающими друг друга совсем. Может, всё столь стремительно произошедшее лишь результат Песни, затянувшей их в безумный поток, водоворот, из которого выбраться оказалось им не под силам. Может, кровь, обвивающая сердца алыми нитями, держит крепче, чем самые страстные объятия, которые они награждают друг друга вместе с Поцелуями. Может, здесь найдётся ещё с сотню причин, которые они не могут контролировать, которые запустили эту цепную реакцию, закончившуюся по итогу болью во взглядах, неловком объятии, гнетущей тишине, длившейся несколько ночей-вечностей.

[indent] Всё может быть. Но сейчас, среди осколков, в пережитой буре, причина ведь не так важна — отходит на второй план, уступает место под софитами настоящему, которое слышится в разговорах. Будущему, которое в их силах создать.

[indent] Монтгомери слышит всё это в музыке, которую Эллис заботливо выстраивает в его мыслях. Жмурится, отдаваясь всецело её голосу. Трепетнее Объятий, нежнее Поцелуя. Как ночь, которую не хочется отпускать, чтобы утро никогда не случилось, солнце не восстало над городом. Он напевает ей в ответ, вкладывает в её мысли чувства, которые не достанутся больше никому, только ей — ни миру, ни разрушению, ни Зверю. Знакомая мелодия, изученная словно ещё в самую первую ночь, закручивающаяся причудливым узором тонов и оттенков бестелесного голоса. Почти прикосновение, но легче, тоньше, эфемерное — прикосновение не к телу, а к разуму и сердцу. Так, как умеют только они. Особая ласка, предназначенная только друг другу.

[indent] Всё становится легче — и в то же время сложнее. Вместо легкомысленных порывов, бушующих и острых эмоций, влюблённого риска на грани глупости — вопросы, которые возникают там, где на сердце накладываются лечебные швы.

[indent] Как не сделать больно, когда любви оказывается недостаточно?

[indent] Как не оказаться опять в ночах невыносимого одиночества?

[indent] Как починить отношения, которые треснули и чуть не разбились вдребезги?

[indent] Монтгомери собирает по всей комнате исписанные листы-салфетки — так осторожно, будто среди строк найдутся желаемые ответы. Пробегает взглядом по скачущим вверх-вниз буквам — разбирает с трудом написанное собственными трясущимися руками. Вскидывает брови, вчитываясь — чувства сложные, в них едкий стыд и что-то ещё, не разобрать сразу, не вычленить каждый ингредиент, не получается разобрать как по нотам. Строчка за строчкой. Отвратительное дежавю. Знакомый мотив. Трепет в груди. Яркие узоры перед глазами. Голос, отказывающийся подчиняться, слушаться, обращающийся против его желания говорить-молчать.

[indent] Дурацкий сценарий, зачитываемый Эллис в порыве его химического отчаяния. Ужасный набор реплик, льющихся прямо из головы, сносящих всякие барьеры и фильтры. Дурная комедия, поставленная на разрушенной сцене сломавшегося рассудка.

[indent] Свежий ночной воздух проникает в комнаты, прогоняет удушливую пыльную затхлость помещения. Ласкает лицо тёплым ветром, холодит прошедшим дождём. На балконе немного места — как раз для двоих, можно только опереться локтями о кованую решетку, наблюдая, как в ночи всё равно кто-то не спит, как горит свет в окнах, как машины мчатся по трассам, переливаются разноцветными огнями вывески магазинов. Вишневая сигарета переходит из рук в руки — чуть горчит на губах, но оседает сладостью на языке, единственным способом чувствовать вкус чего-то ещё кроме соли крови.

[indent] Собранные одной стопкой салфетки догорают в пепельнице, обугливаются рваные строчки, обращаются пеплом чернила. Наверное, Монтгомери стоило бы волноваться, стоило бы тревожиться собственными догадками, хмуриться, задумчиво поджимать губы, нервно отбивать ритм пальцами по железной ковке балкона. Даже странно, что ничего подобного нет — Митчелл просто смотрит, как сияют огни, и стряхивает пепел с сигареты. Чувствует себя удивительно спокойно рядом с Эллис. Скорее всего, в ней же и причина его спокойствия.

[indent] Они всё ещё дышат.

[indent] Мир в душе. Всё хорошо. Хрупкое, отстраиваемое на осколках, почти что счастливое хорошо. Хотя бы недолго.

[indent] — Спасибо, что приехала. И осталась, — приобнимает он Эллис за талию другой рукой. Приятно. Приятно чувствовать Эллис рядом, видеть её серый взгляд, устремлённый на город, задумчивую улыбку, ощущать предназначенные только ему одному прикосновения.

[indent] — Я наговорил чего-то совсем отчаянного, да? — он спрашивает безмятежно, тихо, ведь сил на переживания больше нет — сгорели ярко и быстро в безумном потоке мыслей, голоса, пения, шепота, слившихся химической химерой воедино. Знает ответ, хочет лишь услышать подтверждение, доказательство того, что потакание собственным слабостям не несёт в себе ничего хорошего.

[indent] Она кладёт голову ему на плечо. Становится чуть ближе. Монтгомери позволит ей забраться ему хоть под кожу, если Эллис захочет. Проникнуть в кости. Поселиться во всём теле.

[indent] — Да, есть немного. Ещё красивого и болезненного. Я не могла после этого оставаться на расстоянии. Не хотела. Ты хотел бы знать подробности?

[indent] Нет. Хочется отвернуться, игнорировать, забиться в угол, уползти обратно в пыль и мрак, из которого вышел, сделать вид, что ничего не было. Отдаться блаженному неведению и просто подождать, пока это недоразумение сотрётся из памяти, отказаться от стыда, вины, сожаления — простой и понятный путь, лёгкий, привычный в приятном эгоизме. Оставить всё Эллис, которая из любви к нему промолчит и подыграет в этом спектакле.

[indent] — Да, — Митчелл поворачивается, дарит короткий поцелуй в лоб. Должен принять последствия произошедшего, даже если они ему не понравятся.

[indent] Готовится к тому, что это будет больно. Будет плохо. Душит малодушную надежду, что Эллис отшутится и ничего не скажет. Есть вещи, которые нужно сделать, которые нужно услышать, даже если на руках все все шансы отказаться. Иметь хотя бы какие-то принципы, чтобы из-за собственной трусливой бесхребетности не потерять то, чем дорожишь больше всего на свете.

[indent]  — Подозреваю, это было хуже, чем пьяные звонки с извинениями в три часа ночи. Их хотя бы можно сбросить, а звонившего заблокировать.

[indent] — О, я очень удивилась, когда в начале услышала. Почти испугалась, — голос, шутливый в начале, с каждым словом становится чуть-чуть серьёзнее. Эллис держит его за руку, гладит, то ли даёт понять, что всё хорошо, то ли что не отпустит. Монтгомери на секунду закрывает глаза, стискивает чуть сильнее её ладонь в своей. — Ты не говорил много, но сказал многое. О том, что не знаешь себя. Что боишься сломать во мне то, что любишь. Что сёстры хотят тебя убить. А ты убил сир. Что сестра покончила с собой. А ты думал сделать дитя.

[indent] Хочется исчезнуть. Провалиться сквозь землю. Сказать «пожалуйста, хватит», чтобы только не быть свидетелем своей же слабости. Сказать «прекрати, прошу тебя», чтобы только не слышать, как спокойно Эллис говорит обо всём услышанном. Чтобы не чувствовать, как начинает заканчиваться воздух, который даже не был нужен. А он начинает заканчиваться. Вместо этого Митчелл рассеянно кивает, подтверждая все написанное и озвученное им, нашептанное Эллис. Отмечает только, до чего странно слышать подобное из чужих уст. В собственной голове всё кажется таким естественным, знакомый тихий паразит в мыслях — и вот он оборачивается чем-то ужасным, когда Эллис вытаскивает его на свет.

[indent] Кросс останавливается только теперь. Всматривается в него без страха или злобы. Словно назвала какой-то диагноз, с которым ещё можно не-жить, но требуется длительное лечение. И желание лечить. У Монти же ощущение такое, будто у него рак в терминальной стадии.

[indent] — Ещё было про музыку, про грибы, кажется, про паука. Думаю, в эти моменты подсознательное просто делилось первым, что приходило на ум.

[indent] — Нужно повесить внизу табличку «вмазанным вход воспрещён», — Митчелл кисло улыбается этой несмешной шутке, чтобы только выиграть время, подавить наступающую панику.

[indent] Угодившее в капкан животное отгрызёт себе лапу, чтобы освободиться. Для Монтгомери такому отчаянию равносильно желание солгать, уйти от ответа, оправдаться, найти десяток-другой отговорок и сверху ещё сотню придумать — только бы освободиться от зубьев разговора, от обвинений, которые сейчас посыпятся, от приговора, который сейчас ему озвучат. Привычка, которая вошла настолько глубоко, что не вытравить ничем. Остаётся только принять неизбежное, перестать вырываться с мясом из этого ловушки, чтобы не страдать ещё больше.

[indent] — Это всё правда. Наверное, стоило начать с неё, да? А не с уборки, — Монтгомери улыбается виновато, насильно давит в себе инстинктивную волну защититься, отступить, избежать столкновения. Да и отступать некуда — капкан захлопнулся с оглушительным щелчком в тот момент, когда Эллис услышала весь этот поток чистосердечных признаний.

[indent] И всё равно вернулась. Помогла ему. Не оттолкнула.

[indent] Как не сделать больно, когда любви оказывается недостаточно?

[indent] Как не оказаться опять в ночах невыносимого одиночества?

[indent] Как починить отношения, которые треснули и чуть не разбились вдребезги?

[indent] Не отталкивать молчанием, ложью, страхом. Продолжать говорить и слушать. Даже если страшно. Даже если никогда этого не делал. Даже если все инстинкты кричат о том, что нужно отступить, а паника заполняет сознание тёмным маревом. Снова тонет — захлёбывается в водах сомнений, пытается выплыть из темноты привычных малодушных желаний. Зверь камнем тянет ко дну.

[indent] — Не знаю, что бы сам делал, услышь такое от кого-то. А ты всё ещё здесь. И… и я не знаю, как ты теперь относишься ко мне, к нам, к тому, что я так сорвался, что всё так без предупреждения наговорил, — Монтгомери нервно пожимает плечами, скользит пальцами по её ладони, цепляясь за тепло, слова срываются быстро, выдают с головой хаос, зарождающийся в мыслях.

[indent] Но если остановиться сейчас, то дальше будет только хуже — это предчувствие, затмевающее упрямое стремление замолчать, прекратить подставляться, перестать вытаскивать из себя крюком уязвимости. Нужно объясниться. Не бросать Лис как в прошлый раз. Не отвергать молчанием снова. Не отворачиваться от неё опять.

[indent] Признаваться в слабостях страшно. Особенно если знаешь, что многие сожрут с потрохами, только почуяв слабину, увидев хотя бы намёк на неё. Но куда страшнее ведь оказаться в одиночестве после того, как был счастлив, был с кем-то, кто тебя любит и ты любишь в ответ. Отступить, а потом корить себя за это. И так слишком много ошибок. Некоторые ещё можно исправить, но другие уже нет. Молчание из последних.

[indent] Монтгомери продолжает говорить — так же быстро, спешно, безумно. Не думает слишком много о том, что нужно сейчас же заткнуться, продолжая потакать своей слабости, старой привычке, малодушно закрывая глаза. Ненависть к себе и всем сделанным ошибкам заставляет двигаться дальше.

[indent] — Не достоин тебя. Постоянно об этом думаю, — у Митчелла голос падает до предательского шепота, сдавливающего горло признанием. Почти что смешно, даже иронично для того, чей голос это инструмент, подаренный витэ. — И меня убивает то, что ты скоро это поймёшь, увидишь всё сама… И уйдёшь, ведь так будет для тебя лучше, — его взгляд бегает по лицу Эллис, бросается за плечо, падает на их руки, всё ещё держащиеся ладони, возвращается снова к лицу, к серым глазам, останавливается на губах. — А ты заслуживаешь только лучшего.

[indent] Тонет. Захлёбывается. Задыхается. Но это все ещё лучше, чем промолчать. Чем не пытаться починить всё, что сломал. Чем оттолкнуть снова.

[indent] Монтгомери понимает, что обнажает все слабости — бей куда угодно, если захочешь. И просто позволяет этому происходить. Смотрит, как Эллис тянет его руку, когда они лицом к лицу. Понуждает так за талию приобнять, пока сама гладит по плечу. У Эллис кратко дёргаются губы, пока она рассматривает его халат. Поднимает глаза, взгляд кажется въедчивым, но не колким.

[indent] — И что же мне сделать? Чтобы ты не думал так постоянно. Для начала можно иногда… — нервно пожимает плечом, улыбаясь. Касается щеки, направляет так, что глаза сталкиваются. — Что я ещё не увидела? Не поняла? Если ты прятал скелеты в шкафу, боюсь, они разлетелись пылью по мусорным пакетам.

[indent] Митчелл тихо смеётся с этой шутки. Нервы на пределе, а ему почему-то смешно. Сознания тихо касается пение, почти как издалека. Но это Лис. Берёт в кольцо лиричной, едва уловимой мелодией, будто почти обнимает своими мыслями его собственные. Ласковая прохлада после зноя и пустынного жара. Она смотрит в сторону. Выдыхает.

[indent] — Я отношусь к тебе так, как ни к кому другому. Никогда не относилась. Это… Пугает. Быть такой уязвимой перед кем-то. Открытой. Моментами хочется сбежать и скрыться. Как я сделала до того.

[indent] Монтгомери хочет сказать, поправить — «ты сделал», но молчит, позволяя себе только слушать. Потому что понимает слишком хорошо то, о чём она говорит — его это пугает так же, он хочет так же сбежать. Но не перебивает. Учится на уже совершенной ошибке. Не решает за Эллис, что она должно делать, говорить, думать, чувствовать.

[indent] — Что ты отважился потянуться первым, что твоя голова в таком состоянии потянулась к моей… Мне горько, что я сбежала тогда. Оставила тебя. Нас. Всё думаю, что всё могло пройти иначе, не пришлось бы собирать осколки такого бокала, вымывать следы крови. Я знаю, что ты убил её не просто так. И я знаю, что легче просто считать себя бессердечным ублюдком. Я не могу тебя винить за это. За то, что с тобой сделал мир. Как там говорят? «Мы — продукт общества?»…

[indent] Наконец, её тирада кончается. Кросс визуально сжимается, как будто становится правда немного меньше.

[indent] Или потому что, Монтгомери слишком крепко её обнимает.

[indent] — Спасибо, — все слова заканчиваются, обрываются на порывистом выдохе, на шепоте, срывающимся с губ. Он вкладывает в это прикосновение всё, что не может сказать. Всё, что чувствует — облегчение, отступающий страх, надежду, благодарность, признание. Всё, что в нём тлеет, теплеет, горит. Что мир не смог сломать, уничтожить, растоптать. Что общество сородичей не успело пережевать, подавиться и выплюнуть. 

[indent] Они оба всё ещё те, кто есть — не идеальные, сломанные, делающие ошибки, полные не самых лестных качеств. Настоящие в этом наборе несовершенств. Будь Эллис идеальной, то это были ли бы красивые, но пустые слова. Жалость. Утешение. Попытка подбодрить. Клише, штампы, тропы, которые мир столько раз видел на страницах книг, на сценах театров, на кадрах кинофильмов — противоположности, которые тянутся друг к другу, обречённые однажды самоуничтожиться при ударе. Но в Эллис есть та же жестокость, что и в нём. Жажда разрушения. Желание подчинить, обладать, сломать, доминировать. Отдаваться хищнической части натуры. И ей так же страшно. Сложно. Хочется быть рядом. Она понимает Митчелла так, как никто из людей не способен. Понимает — и всё ещё любит. Со всеми ошибками. Слабостями. Изъянами. Прошлым.

[indent] Он наконец-то перестаёт тонуть.

[indent] — Останешься до следующего вечера? — Монтгомери спрашивает, даже если знает ответ. Просто хочет услышать, как Эллис говорит «да». Хочет услышать её голос, увидеть, как улыбается, как обнимает в ответ. Хочет видеть её счастливой.

[indent] Снова передышка.

[indent] Дольше. Глубже. Медленнее. Ценнее. Живительнее.

[indent] В комнате всё тот же полумрак — тёплый под золотисто-рыжим светом слабой лампы. Огромное пространство теперь почти полупустое — разбитые шкафы, полки, техника, украшения, вазы, стёкла скрыты в чёрных мешках. Монтгомери видит чётче то, что по углам всё ещё прячутся серые комки старой пыли — очки лишают близорукости и шанса отмахнуться от уборки, которая всё равно когда-нибудь случится. Зато он видит Эллис ярче — лежащую рядом на кровати, среди уцелевших подушек, сияющую в свете ноутбука, спокойную в их гармоничной тишине. Перебирает между пальцев её волосы. Иногда целует в щеку, подбородок, бровь. Ластится к её прикосновениям. Напевает в её мыслях знакомый мотив.

[indent] — Помнишь, ты как-то сказала, что боялась машин? — Монтгомери отвлекается от мыслей, образов того, как они обустроят пустые метры чем-то новым, выбранным вместе. От представления Эллис на мягких креслах, в которых можно утонуть. В винтажной одежде, стащенной из его гардероба. Танцующей под музыку, льющуюся из нового проигрывателя. Засыпающей рядом перед самым рассветом. — Я никогда не спрашивал, что было потом, после аварии. В первые годы. Какими они были?

Отредактировано Monty Mitchell (6 февраля 03:40)

[indent] Близость ведь не обязательна. Не нужна. Лишняя. Не представляет ценности. Осталась где-то далёко за спиной, истлела с годами, рассыпалась в прах. Её не прихватить из чрева смерти, из объятий вечной ночи, из безымянной пустой могилы. Как и не забрать с собой из жизни прикосновения — жаркие, тёплые, обжигающие. Любовные. Искренние. Долгие. Пропитанные насквозь желанием брать, отдаваться, повторять любимое имя сладкими стонами, прикасаться везде, открываться полностью, обнажаться до души.

[indent] Только Поцелуй имеет значение, только в нём сосредоточено единственное удовольствие нежизни. Так ведь всё работает, всё устроено, таковы правила, которым Монтгомери следует не один десяток лет. Но Эллис эти константы обращаются в переменные. С ней дают сбой все законы, паттерны, привычки, знакомые механизмы ломаются с оглушительным треском — Монтгомери наслаждается тем, как они разбиваются вдребезги. Любуется тем, что они с Эллис выстраивают из осколков тленности и мрака — взаимное притяжение, драгоценная нежность, украденная у жестокого  мира. Кровь алыми лентами оплетает сердца, в глазах сияют звёзды, призраки жизни теплятся в телах, согревают их в поцелуях.

[indent] Никого так не любил как её. Никогда так не полюбит. Ни с кем не был так счастлив. Не видел ни в чьих глазах столь ярко чувств ответных.

[indent] Монтгомери любуется тем, как Эллис жмурится, как её пальцы сжимают постельное, как с приоткрытых губ срываются стоны, просьбы, желание быть ещё ближе, жарче, быть с ней. Слышит своё имя — нежным вздохом, умоляющим шепотом, почти молитвой в этом тёмном храме бывшего разрушения, а ныне пристанищем их будущего.

[indent] — Хочу быть твоим, — Митчелл не совсем эхо, но следует за желаниями Эллис. Подчиняется сам, подчиняет её, шепчет на ухо вместе с поцелуем в висок, вместе с чутким движением пальцев, с голосом, который так же двоится, неподвластный, неконтролируемый, несмолкающим ни на секунду.

[indent] «Люблю тебя сильнее» — поёт в ответ, смеётся тепло, обещает, клянётся, греет искренностью, которая горячее витэ, крепче кровавых уз, связывающих их вместе. Хочет видеть, как на бледной коже остаются розовые следы прикосновений — жадных, впитывающих возбуждение, имитирующих жизнь, служащих воспоминаниями и доказательствами момента. Слышать, как с губ Лис срываются стоны — голодные, предвкушающие, требующие большего, звонкие, переливаются в воздухе серебряным перезвоном. Быть ласковым, доводить её до исступления одними лишь пальцами и поцелуями, не впиваясь клыками в голубоватые линии вен. Дразнить её и себя тем, что так просто можно получить, достаточно ведь одного укуса, такого простого в своей инстинктивности, ни с чем не сравнимого Поцелуя, затмевающего удовольствием всякие разумные мысли. 

[indent] Вцепись клыками под кожу, сделай глоток, укради прерывистый вздох с чужих губ хищническим порывом, раздели витэ между сердцами. Сейчас они оба хищники и жертвы, отнимают и отдают синхронно, жаждут пить и быть испитыми в одно и то же мгновение, следуют общему мотиву эйфории. Монтгомери прижимает запястье Лис к губам — вспарывает быстро, впивается глубоко в расцветающий багровый след, делая первый глоток, наслаждаясь жаром и солью крови с глухим стоном. Смотрит на неё так же неотрывно, жадно, голодно, проникает двумя пальцами аккуратно, медленно, чуть сгибая суставы, большим пальцем бесконечной спиралью выводит нежность, все ещё распаляет жажду. Хочет чувствовать её удовольствие в каждом глотке, движении, касании — видеть, слышать, ощущать, пить, насыщаться полно, обладать безраздельно. 

[indent] Принадлежать только Эллис.

[indent] И она даёт то, чего так хочется. Голос как сахарная вата, воздушный, сладкий, ласкает мелодией слух, пробирается в голову, липнет, пачкает мысли. Не может терпеть, не может удержать зрительного контакта — выгибается больше, затылок в подушке, вытянутая шея, глаза прикрыты, ресницы дрожат. Мгновения тесноты, крепкого объятия, мокрого насквозь, пока медленно Лис привыкает к ощущению. Движется плавно, как в танце, звучит лучшей музыкой, никак не пытаясь прикрыться. В витэ отзвуки её чувств, поверхностных и глубоких, её насыщенного наслаждения. «М о н т и» — эхо в голове, вокруг, в каждой клеточке, в его собственном рту. «Б о л ь ш е.… п р о ш у».

[indent] Её голос звенит, выжигает его сознание расплавленным серебром, трещит битой хрустальной крошкой в разуме, отпечатывается так громко, что за ним не слышно ничего вокруг, мир в сенсорной депривации, мир молчит, подчинённый двоящемуся эху их голосов, переплетённых в один. 

[indent] Это невыносимо. Это прекрасно. Сводит с ума. Сжимает изнутри сердце. Накрывает  с головой. Этого не хватает. Добавь к ласкам всего один Поцелуй — и они зазвучат громче, оглушительно, перебьют барабанные перепонки, утонут оба в этой какофонии, разделяя витэ между собой жадными глотками, кровавыми клятвами, томными гимнами. 

[indent] Но одного лишь Поцелуя никому не будет достаточно. 

[indent] Монтгомери видит, что укуса, желанного глотка не хватает — ни ему, ни ей. На грани безумия, на острие помешательства хочет Эллис всю — её стоны, прикосновения, тесноту, следы её ногтей на коже, хватку её пальцев в волосах, сладкий голос в своей голове. Монтгомери знает её тело наизусть, изучил до каждого дюйма кожи, каждой родинки, мышцы, зажившего шрама, пленительного изгиба и острой кости. И всё равно ему мало этого, каждый раз не хватает — не будет хватать, даже если её витэ вытеснит однажды всю его кровь в венах. Может, они действительно сходят с ума друг по другу, потомки пленительных Роз и безумной Луны — запутались в строках Песни, в паутине общей мелодии, что проникает в самую суть, минуя плоть и кости, врезается в душу, режет осколком стекла. Монтгомери слышит этот скрежет, резонанс, бесконечный шепот в стонах Эллис. 

[indent] Слышит несмолкающую Песнь в её голосе. Слышит её любимый голос в Песне. Не может отделить одно от другого — не хочет отделять. Лишь становится для Эллис эхом — томным, глухим, долгим, ласкающим слух, двойником её собственного удовольствия.

[indent] Её брюки расстегнуть оказывается легко, стянуть до лодыжек, избавиться от них, отбросив, уже сложнее — его восточный халат напротив и вовсе не требует усилий, чтобы тёмным шёлком соскользнуть с плеч. Остаётся только прижиматься ближе, теснее, глубже, войти одним плавным толчком, царапнуть клыками кожу смазанным поцелуем. Монтгомери стонет порывисто ей в шею, вжимает в постельное, слепо целует ключицы и плечи, отдаёт Эллис всего себя — слушает её стоны в воздухе, в мыслях, пропитывается ими так же, как витэ, как ещё одним витком их общей мелодии. Левая рука под её согнутым коленом прижимает ближе, пальцы впиваются в бедро, могли бы оставить следы на теле живом. Рука правая за её головой, ладонь путается в тёмных волосах, сжимает у самых корней. Жадный поцелуй в губы отбирал бы воздух, будь кому-то из них нужда дышать, но всё равно чувство такое, что лёгкие в спасительном кислороде нуждаются, что смерти никогда не было, не испытывали, не знали. 

[indent] Один ритм движений, один такт стонов, вздохов, неясных перешептываний, заполняющих воздух вокруг, срывающиеся с губ — безумный хор в мыслях, один неконтролируемый поток слов, перемежающий общие «ещё», «сильнее», «пожалуйста», «люблю тебя». Ещё один поцелуй, обжигающий губы, влажный язык во рту царапается о клыки, режется о них, заживает в ту же секунду. Монтгомери чувствует витэ, пряную соль, яркую искру — не может понять, своей или Эллис, не хочет думать над этим. Голод с возбуждением бьют по сознанию, накрывают с головой — нужно всего лишь отдаться желанию, всего лишь подставить себя под жаждущие вцепиться в горло клыки. Пускай она пьёт до последней капли, пускай низведёт всю его суть к одному лишь удовольствию, превратит в чистую эйфорию, экстатическую мелодию, вибрирующую в костях, пробирающуюся под рёбра, бьющуюся о череп изнутри.  

[indent] Пускай одной близости будет недостаточно.

[indent] «Поцелуй» — он срывается первым, заполняет мысли Эллис одним единственным оглушительным желанием, приказом, мольбой, стоном. Одним словом просит о том, что так ими обоим нужно, что так требуется. «Пожалуйста» — жмётся вплотную, резче, отчаяннее, голоднее, наклоняется так близко, чтобы ощутить её губы на шее, ждёт клыки в своей плоти. Ждёт, когда вспыхнет коротко боль пронзительной иглой, а затем обернётся наслаждением. Ждёт, когда Эллис отпустит контроль, позволит ненасытному желанию взять всё, что захочет. Почти молит о том моменте, когда Эллис измельчит все его мысли в крошево одних лишь чувств, утопит в багрянце ощущений так, что со дна будет не всплыть.

[indent] Она покрывает кожу поцелуями, чувственными, сладкими, каждый раз с задержкой, каждый раз заставляя замирать в ожидании клыков. Хищного рывка. Сжатых челюстей. Но Поцелуй Лис оказывается нежным, медленным, полным щемящей ласки. Каждый момент ощущается чётко. Каждый миллиметр. Каждая капля. Обнимает нежно, гладит по шее, по позвоночнику — Монтгомери кажется, что она забирается ему под кожу, до самых костей. Льнёт к нему, вжимается, сжимает. Так близко, что ещё немного и правда сольётся, станет единым целым. В мыслях почти нет места, так сильно Эллис заполняет собой пространство, так много дарит ему откровенной нежности, признаний без слов, любви, без всяких условий, безгранично. Стоны звучат её ниже, острее, но всё ещё полные сладости, просто иной. В ответных толчках. В царапинах на коже. Её движения насыщеннее, сильнее. И вместе с тем чуткие, откликающиеся на его желания, которые едва успевает осознать. Сжатое плечо. Поцелуй у ключицы. Ногти, скользящие по пояснице. Всё своё чувство вкладывает в него, в их соединенные тела, в нежность Поцелуя.

[indent] Поцелуя, которого Митчелл никогда не испытывал столь сладко, терпко, полно, уничтожающе, невыносимо прекрасно, до невозможного остро. Мир трескается, сужается до одной точки — той, где Эллис прижимается губами к его коже, стонет нежно, затмевает голосом и каждым глотком все мысли. Монтгомери стонет, бессмертное тело не выдерживает, наконец-то сдаётся, предает его под тяжестью смешанного удовольствия близости и Поцелуя. 

[indent] Никогда не чувствовал себя так хорошо. Столь живым и мёртвым одновременно, и в этом нет никакого противоречия. Переполненным теплом, слабостью и чувствами столь сильно, что кажется — ещё немного и они осколками смогут вспороть его изнутри, вырвутся из-под кожи, выплеснутся кровью потому, что слишком много, слишком жарко, слишком безумно.

[indent] Он смотрит на Эллис как на единственное важное в его нежизни создание, которое обрёл после многих лет одиночества, как на драгоценность, которой поклоняется прямо сейчас, которую любит всем своим существом. Потому что это всё правда. Монтгомери целует её так, словно это первый и последний их поцелуй, словно это объятие должно разрушить наконец границы их тел, чтобы стать друг с другом единым целом. Потому что в мыслях царит всепоглощающий хаос — переплётенные голоса, стоны, мелодии, тона, шепоты, в которых сокровенное желание принадлежать друг другу впитано вместе с кровью, льётся из обоих сердец, сшивает воедино невидимо багряными нитями.

[indent] «Я так тебя люблю» — Монтгомери прижимает Эллис к себе, в прикосновении губ беззвучно вторит её словам, которые вплетаются новыми строками в их общей мелодии. Боготворит Эллис в стонах, в признании любви, в заполняющим её мысли голосе, в Поцелуе ответном — медленном, глубоком, нежным настолько же, насколько подарила она. Безграничная ласка в укусе, в прикосновениях, в каждой капле витэ, в той же блаженной плате за водоворот чувств Поцелуя и острой близости, за которыми останутся только пронизывающее всё тело слабость и нежный шепот разделённого на двоих удовольствия.

[indent] Шепот, который становится частью ритма сердец.

Отредактировано Monty Mitchell (26 января 01:46)

[indent] Голод сушит горло. Впивается жадными зубами в сердце. Холодит руки с каждой минутой — слишком дорого стоит притворяться живым, слишком высокая цена удовольствия. Голод не смолкает никогда — только порой лишь утихает, шепчется вместе с бесконечной Песнью её эхом, множит на два вечный шум в голове. Тишина никогда не наступит, молчание навеки потеряно в ночном безумии.

[indent] Сейчас под его кровавый гимн они связывают себя кровью и серебром.

[indent] Они ведь понимают, как всё это выглядит. Что напоминает. Какое эхо прежней жизни несёт за собой. Не говорят вслух, но читают во взглядах, улавливают в прикосновениях, чувствуют в переливах общей музыки. Эллис в его объятиях улыбается, серебро на её пальце сверкает, цветочный узор переливается оттенками монохрома — такой же узор, какой теперь носит Монтгомери на своём пальце. Митчелл закрывает глаза на мгновение-другое, и в темноте ярко представляет алые нити, обвивающие его ладони, запястья, шею, сердце, впивающиеся в кожу до крови, оплетающие безымянный палец Эллис, соединяющие их вместе крепче, чем серебро, чем сталь, чем кость, чем любая не произнесённая вслух клятва.

[indent] Монти нравится то, что он представляет.

[indent] Риски очевидны так же, как открытая рана в развороченной грудной клетке — сердце открыто, рёбра торчат во все стороны, всё вокруг залито кровью. Риски не имеют никакой силы, власти, страхов — стоят того, чтобы носить один на двоих серебряный цветок, вкушать Поцелуи друг друга, держаться спина к спине, быть нежным шепотом в голове, заполняя собой все мысли. Принадлежать и обладать одновременно. Обретать силу и власть, но в то же время обнажать собственную уязвимость. Пьянит, будоражит мысли, заставляет желать только большего, утопить друг друга в жажде любви, пряной витэ, страстных укусах, обманчивом тепле тела.

[indent] Заставляет чувствовать себя живыми.

[indent] Он смотрит на Эллис, которая улыбается так легко и открыто, которая так спонтанно преподнесла подарок-предложение, которое он принял не раздумывая. И ощущает лишь щемящую сердце нежность. Эмоция, которая за столь лет смерти казалась потерянной, утраченной навсегда, но сейчас согревающая изнутри вместе с испитой витэ Лис. Митчелл не верит, не хочет, упрямо отказывается верить, что источник этого чувства может быть так примитивен, заключен в одной лишь крови, или что кольца порождают его — всего лишь ободок металла на руках, но подарок, который он будет носить с собой все следующие ночи.

[indent] На который он будет смотреть, когда они не вместе, замечая, как постепенно на серебре отпечатывается беспощадное время. Перебирать, крутить, снимать-надевать в моменты задумчивости, когда мысли рассеянны, где-то не здесь. Прикасаться случайно, когда они на глазах у сородичей, выберутся вместе с свет, как и планировали...

[indent] Мысль о том, что кто-то увидит их вместе, распознает по взглядам, жестам, словам, объятиям, украшениям их кровную связь, пробирает Монтгомери иллюзорным холодом вдоль хребта.

[indent] Конечно же, ничего не бывает так просто. Никаких «долго и счастливо». Замечтался в моменте нежности, забыл, что значат Поцелуи, вкус чужой витэ на своих губах, кровь другого сородича, текущая в собственных венах. Закрыл глаза на то, какие роли они играют в ночном сообществе — мелкая тихая одиночка без связей и жаждущий внимания честолюбивый выскочка. Витэ размывает границы, которые так очевидны, стоит только отвести взгляд друг от друга. Слабость. Монтгомери представляет, как всё будет выглядеть в глазах прочих сородичей — сородичей, в общество которых он так упорно желал влиться, как стремился стать частью всей Башни. Привязавшийся к какой-то отщепенке вырожденец. Подчинённая его кровью и эгоистичным капризам пешка. Рабы желаний друг друга, скованные кровавой цепью на горле. Униженные Поцелуем, жалкие посмешища, ходячие недоразумения. Скажи «пока-пока» всему приличному обществу.

[indent] Насмешка в каждом слове, негласное изгнание, косые взгляды, закрытые двери, ядовитые перешёптывания могут стать той трещиной, что снова пройдёт между ними, надломит то, что они с таким трудом пытаются починить. Отнимут у Кросс шансы прижиться на одной из ступеней Башни. Отберут у Митчелла тот статус, которым он так дорожит.

[indent] Но нечто большее, чем Поцелуи, заставляет чувствовать себя живыми. Это не может быть ложью — не должно таковой оказаться. Поцелуи лишь разжигают, распаляют, поддерживают это пламя, которого они, ночные создания, не боятся. И если нужно будет солгать о том, кто они друг другу, чтобы сохранить это тепло, то пускай. Ложь приемлемая цена за крохи счастья, выцарапанного у мира.

[indent] И лгать придётся дальше, больше, сильнее, лгать придётся всем и каждому. Только бы самим не запутаться в этой паутине. Монтгомери не привыкать, конечно, не первую ночь он скармливает враньё всем, кто желает знать о нём хотя бы немного правды. Эллис — единственная, кто видит его настоящего. И она хочет быть частью его ночей, разыгрывая вместе перед прочими сородичами их личный маленький Маскарад. Хочет быть ближе, чем они есть сейчас.

[indent] Монтгомери касается губами лба Эллис в мягком поцелуе. Прикрывает глаза, снова возвращаясь к темноте и картине в ней, к алым нитям, переплетённым между собой. Слушает в тишине Песнь, представляя, что кровавые узы это струны под чьей-то невидимой рукой. Как эта рука перебирает их ласково, бегло, нота за нотой, разные тональности, ритмы, неуловимый такт, который не получается напеть самому, остаётся только слушать. Погружается глубже в эфемерное звучание, похожее на шум крови в голове, на ту музыку, которая Эллис записала в их первую ночь, которую Монтгомери подарил ей сегодня, на сладостные стоны, рождённые в Поцелуях. 

[indent] Одна из струн лопается, разрушая всю гармонию Песни, не позволяя нырнуть в неё слишком глубоко. Наверное, это к лучшему. Ему нужно быть здесь и сейчас, а не уходить, отстраняясь, в этот спиральный мотив. Даже если в мыслях всё ещё звучит фальшивая нота.

[indent] — Хочу ли я познакомить тебя с самым невыносимым тореадором всего Элизиума? — прячет Митчелл тревожное предчувствие за озорной улыбкой. Если Эллис хочет быть с ним, то он будет счастлив. — Только если ты готова потерпеть его компанию хотя бы пять минут.

[indent] Эллис гладит его по руке. Улыбается, наклонив голову набок, рассматривая его собственную улыбку без всяких подозрений или претензии. Монтгомери не спрашивает, слышала ли она то же, что и он сейчас. Наверное, нет. Наверное, он слишком голоден, и собственный разум дразнит его этим проклятием, обостряя его бритвенно-больно, требуя погасить жажду кровью. Зато Митчеллу нравится представлять Эллис на одном из тех самых светских вечеров — тёмный силуэт, так ярко выделяющийся среди безликих фигур. Тусклый блеск серебра на пальце. Яркий серебристый взгляд украдкой. 

[indent] Он хочет, чтобы Лис была рядом.   

[indent] — Если это не суммарно, то звучит вполне себе выполнимо, — её пальцы сжимаются, крепко, не больно. — Можем этого не делать. Я и так особенно никогда не появлялась на публике. Просто... Захотелось немного стать в этом плане ближе. Глупости, да?

[indent] — Нет, нет, нисколько, — заверяет Монтгомери спешно, потому что хочет того же, потому что хотел бы увидеть её среди всего пёстрого сборища, в котором никто никому на самом деле не рад. Которое он сам презирает в той же степени, в какой и жаждет быть его частью. — Буду подливать тебе напитки и говорить о том, кто кого ненавидит, кто облажался перед Шефом, а кто по уши в долгах, — мысль о возращении в водоворот ночной нежизни греет азартом, заставляет Митчелла улыбнуться хищно, вспомнить, чем так привлекательны ночи среди прочих хищников. — Но нам придётся немного подурить наше дорогое общество, что бы ты не...

[indent] Осекается. Замолкает. Думает над формулировкой. Не находит нужных слов. Треск лопнувшей алой струны отдаётся в мыслях удаляющимся эхом. «Не пострадала» — шепчет извращённая забота о той, кто может сама о себе позаботиться, ведь Эллис давно не беспомощный птенец. «Не попала под мои долги» — вздыхает беспокойство о той, с кем разделил кровь и мысли, ночи и музыку, взгляды и прикосновения. «Не подставила меня» — шипят остатки здравого эгоистичного смысла, не погрёбенные пока под тяжестью общей витэ. Весь этот хор напоминает о том, что такое узы, Поцелуи, близость, любовь, признательность в глазах сородичей. Напевает о рисках, потери репутации, неодобрении, осуждении, насмешке, угрозах. Что они оба могут потерять.

[indent] Монтгомери хотел бы, чтобы всё было проще. Свободнее. Чтобы выбор был не просто иллюзией, которой они тешат себя. 

[indent] — Я понимаю, — улыбка пропадает с губ Лис, слабеет хватка. Кросс смотрит куда-то в сторону, явно не потому, что её внезапно привлекла пустота у стены слева. Сама варится в собственных мыслях. Монтгомери ловит этот взгляд, тянет ладонь к её лицу, касаясь щеки — беззвучно просит не отводить глаз, оставаться с ним, не погружаться слишком глубоко в мрачные думы. Они оба хорошо понимают удручающую реальность, но всё равно вместе. — Для других мы должны остаться незнакомцами. Будет наша маленькая постановка, — Эллис смотрит снова на него, серебро глаз блестит, а новая улыбка кажется едва-едва грустной.

[indent] Монтгомери крадёт эту грусть лёгким поцелуем — чтобы только стало легче, чтобы не позволить горечи разливаться в сердце, не дать ничему отнять их драгоценную радость. Что-нибудь придумают. Как-нибудь справятся. Обязательно выдержат любую бурю.

[indent] — Мы точно получим «Тони» за лучшие роли, — шутит он, пытаясь подбодрить то ли Лис, то ли себя. Убедить, что всё отнюдь не так плохо и в том, чтобы иметь маленький секрет, есть своё очарование. Даже если это не так, даже если это всё лишь сложности, трудности, препятствия.

[indent] Эллис и так слишком много сделала для него этой ночью — теперь его очередь быть её опорой.

[indent] — И потом отпразднуем наш успех, — ещё один быстрый поцелуй, уже в плечо, и Митчеллу всё равно, что последние крохи его тепла уходят на такой простой жест. Силы ложной жизни стоят каждой капли его витэ. Даже если Голод, подтачиваемый с каждой секундой всё сильнее, старается внушить ему обратное. — И даже не пригласим никого из этих особо важных снобов на нашу приватную вечеринку...

[indent] — Мои приватные вечеринки только для тебя, — Эллис жмурится медленно, по-кошачьи, и мягко обнимает его за плечи. Руки сцепляются за спиной — Монтгомери хотел бы остаться в этом объятии да самого утра. — С танцами на столах в приглушённом свете под какую-нибудь неприличную музыку… Монти, ты ведь даже не представляешь, — подбородок ложится на плечо. Она не продолжает вслух, словно сбилась с мысли. Но и не нужно — Митчелл понимает, что это такое, когда слов, срывающихся вслух, перестаёт хватать.

[indent] «Не представляешь того, сколько для меня значишь. Трудно подобрать слова».

[indent] «Представляю. Правда».

[indent] — Ты не голодный?

[indent] Они вновь шепчутся между собой — похищают звуки от мира так, будто не желают, чтобы кто-то посторонний услышал то, что никому, кроме друг друга, не предназначается. Даже если рядом никого чужого нет. Позволяют быть голосами друг у друга в головах — тихими, нежными, безумными, резонирующими с Песнью, вплетающие в неё новые оттенки. Монтгомери почти уверен, что рука Эллис перебирала те алые струны, и его объятие к ней ближе, теснее, почти лишённое тепла тела, истратившее почти всю живительную витэ, но согревающее по-другому — ласковым прикосновением губ к её виску, ладонью в её волосах, любовно перебирая тёмные пряди между пальцев, взглядом на сверкающее серебро кольца. Голосами, которые, кроме них, больше никто не услышит. Не должен услышать.

[indent] «Ты — лучшее, что случалось со мной. Никогда и не с кем не чувствовал себя таким... живым. Счастливым. Настоящим. Не хочу притворяться, что мы незнакомы. Но ведь иначе никак, да?»

[indent] — Неприлично голодный, — Митчелл признает эту слабость легко, ведь нет смысла скрывать что-то столь очевидное. Клыки тянет, Голод мучает медленно, наполняет тело холодом, жажда сводит горло колючей проволокой — и всё равно нет ни одного сожаления о том жаре, столь легкомысленно одариваемом друг друга между Поцелуями. — Но какая удача, что на первом этаже у меня почти шведский стол. Есть предложения на ужин?

[indent] Такие простые и обыденные разговоры в воздухе — наполняют комнату, оттеняют искренность, которая слышится лишь эхом в мыслях, маскируют всё важное, ценное, бережно охраняемое под прозаичностью жажды.

[indent] — А тебя туда пустят в одном халате? Я не то чтобы запрещаю, так, интересуюсь. Неужели частая практика? — Кросс хитро щурится, отдалившись ровно для того, чтобы видеть друг друга лица. Продолжает шутливо. — Да ещё и с женщиной в гей-клуб… Дурной тон.

[indent] «Они не заслуживают знать того, что между нами. И не должны получать лишних преимуществ. Я с тобой очень счастлива тоже».

[indent] Эллис права — никто из сородичей не заслуживает ни крупицы знания о том, кто они такие под масками. Не должны знать про разделённые Поцелуи, чтобы не начать разыгрывать свои партии над ними, используя слабость сердец как рычаг давления. Монтгомери не хочет быть чьей-то марионеткой — ему хватает и того паршивого положения дел, что уже лезвием гильотины нависает над его шеей. И не будет, не позволит — они с Эллис разыграют свой спектакль так, что Американское театральное крыло может только умереть от зависти. Незнакомцы, которым нет друг до друга никакого дела. Монтгомери не успел получить свою заслуженную «Тони» при жизни, но эта роль в посмертии будет куда важнее.

[indent] — Вообще-то дамы частые гостьи здесь. Никто не домогается, можно потягивать напитки и наслаждаться интересными видами, — он дарит Лис самую лукавую улыбку. Любуется ей всей. Тем, как хитро она щурится, проникаясь тем же настроением, родственной жаждой. Как легко понимает его — по одному только взгляду, прикосновению, интонации. — А «Дурной тон» могло бы быть идеальным названием для коктейля... Сразу после «Настоящий шёлк» или «Это моё заведение».

[indent] «Как и я. А от нас они ничего не получат» — уверенность Кросс заразительная, подпитываемая общей витэ, общей тайной, решительностью не дать никому из сородичей укусить их побольнее, ударить по уязвимостям. Там, где любви и Поцелуев окажется недостаточно, хищная злость придаст сил сопротивляться, лгать, отводить взгляд, разыгрывать равнодушие. Всё, что угодно, только не позволить увидеть их слабость друг в друге.

[indent] — Ах, «Моё заведение». Мне нравится. Что-то вишнёвое, с нотками табака. Наверняка сладкое на вкус… И с какой-нибудь водкой, — она смеётся. Заметны клыки сквозь приоткрытые губы — Монти почти чувствует, как они вспарывают ему вену, как вцепляются в шею Поцелуем. Пальцы Эллис сжимаются на нём сильнее, ощущаются ногти — воспоминание, как они совсем недавно оставляли следы на коже, всё ещё будоражит, подогревает жажду. — Моё единственное предложение — лучше поскорее.

[indent] — Это тоже название — «Лучше поскорее»? — отвечает Митчелл такой же улыбкой, не скрывая жажды, хищнической природы, блеска голодной пасти. — Точно горячий напиток, с острым перцем, огненным джином и дымным послевкусием.

[indent] Монтгомери оборачивается, пытаясь найти среди вороха уцелевшей одежды что-то приличное, не обагрённое кровью, не белеющее пыльным крошевом, слоем пыли и мелкими осколками керамики. Вытягивает наугад одну из рубашек — тёмную, без какого-либо узора, у горла на хватает двух пуговиц. Но ведь так даже лучше — ничего не будет мешать Поцелую... Митчелл поднимает взгляд от одежды, отвлекаясь, смотрит на Эллис с предвкушением.

[indent] Знает, что хочет сам.

[indent] Знает, что понравится Эллис.

[indent] — Может, халат не такая уж плохая идея...

[indent] «Я хочу кое-что попробовать» — его шепот в её голове азартный, голодный, хитрый, обещающий нечто такое, что не забудется никогда. Позволит им обоим ненадолго сбросить маски, показать тех, кем они являются на самом деле — хищников, бродящих в ночи, припадающих к источнику их бессмертия. Увидеть друг друга в темноте, всю кровавую суть, довольно облизнуться, наслаждаясь багрянцем чужой жизни. Властвовать обоим равноценно, доминировать над слабыми дневными созданиями, брать то, что им нужно, чего они достойны по праву сильных.

[indent] Она замирает, только успевает надеть футболку, джинсы в руках. Нижнее бельё Эллис остаётся лежать на постели, словно ей оно и не нужно.

[indent] «Что же?» — Кросс вторит его тону, с ощутимым почти физически любопытством. Натягивает джинсы, будто старается делать это обычно, но под его взглядом выходит тягуче, соблазнительно даже это. Монтгомери замечает. Жажда лишь усиливается. Проводит языком по губам, чувствует, как от Голода дёсны под клыками зудят ещё сильнее, как Зверь шепчется голодно, озлоблено, требует припасть к её шее Поцелуем, сделать один-два глотка витэ. Митчелл держит это желание крепко, натягивает поводок на шее чудовища жёстче, позволяет себе лишь любоваться Эллис, пока она одевается.

[indent] «Особенный Поцелуй» — искать наименее потрёпанные брюки вслепую, сосредоточив всё своё внимание на самое соблазнительное одевание, оказывается сложнее, чем можно представить. Смотрит на Кросс жадно, понимая, что это всё игривая провокация, любимое их развлечение друг с другом. Ведутся каждый раз. Кто-то обязательно срывается. Не замечают, как легко, неосознанно, интуитивно переходят на перешёптывания, забывая про голосовые связки, про то, что такое звуки, наполняющие воздух.

[indent] Она голодна так же сильно, как и он. Возможно, хочет вцепиться ему в горло клыками с той же жаждой, как и он сам это представляет.

[indent] «Доверишься мне?»

[indent] «Всегда» — её ласковый, жаркий шёпот, пока Эллис встряхивает головой, пальцами расчёсывает волосы. Любуется им, спиной упираясь в стену. Прикусывает указательный палец, кольцо поблескивает в слабом свете. «И твои Поцелуи всегда особенные. Ты ведь знаешь».

[indent] «Этот будет самым особенным» — шепчет Митчелл у её шеи, ровно там, где совсем недавно дарил нежный укус, делал жаркий глоток витэ. Накидывает на плечи пёстрый золотисто-чёрный пёстрый пиджак, не сводя глаз с Эллис, беспокойные пальцы крутят ободок собственного кольца. Делает к ней шаг, протягивая руку. Улыбается, скалясь, наслаждаясь тем, что ещё не произошло. «Выбор нашей трапезы за тобой».

[indent] «Нашей» — выдыхает на ухо, кладёт ладонь в его. Металл кольца ощущается непривычно — Митчелл оглаживает орнамент, повторяющий тот, что цветёт на его серебряном подарке. Всё это время Эллис таких украшений почти не носила. И редко появлялась перед ним без макияжа при этом. Как сейчас. Ей идёт всё равно.

[indent] Ей безумно идёт быть такой же хищной, как и он сейчас. Увидеть Кросс, когда в её улыбке заметные голодные клыки, когда в серебристом взгляде видится призрак той, кто желает власти, стремится подчиняться, пить, — всё это в ней подобно Поцелую. Завораживает каждый раз. Заставляет следовать за ней, пока Лис  ведёт его вперёд, мимо опустевшей квартиры, дальше, к музыке, пульсирующей жизни под ними. Шепчет по пути сладкие глупости, которые никто, никак не может больше услышать. Голод толкает сделать её выбор удивительно быстро. Им даже не удаётся толком потратить времени на то, чтобы изобразить из себя посетителей. Монтгомери, впрочем, всё равно — он здесь полноправный хозяин и они с Эллис возьмут всё, что захотят, кого захотят, сколько захотят. «Полумесяц» не то заведение, где следует сдерживать свои желания.

[indent] «Вот». Он следует за указанием, взглядом, едва заметным кивком. Молодой парень, высокий, с светлыми волосами до плеч и в почти неуместном смокинге. Танцует, смеётся, едва стоит на ногах, румяный, радостный. Живой настолько, что его фотография могла бы пойти в энциклопедию на это слово. Крепкий, здоровый. Явно выдержит их обоих, если не увлекаться сильно.

[indent] Потому что Митчелл желает увлечься так, как они никогда раньше не пробовали. Потому что хочет подарить Эллис такой Поцелуй, которого она никогда раньше не испытывала. Зависим от неё до безумия. Болен ей неизлечимо. И желает лишь большего от их связи, близости, крови.

[indent] «Что думаешь?» — её прохладная рука обнимает его собственную.

[indent] «Что у тебя прекрасный вкус».

[indent] Они вместе улыбаются лёгкой добыче. Манят к себе, завлекая в танец, в смех и хитрые взгляды, в ничего не значащее знакомство, обещающее развлечения втроём на одну ночь. Утягивают в самый тёмный угол, прячутся вместе в мареве сигаретного и электронного дыма, среди фруктового-ягодных ароматов, сладости розовой сахарной ваты, запахов горечи алкоголя и соли потеющих от танца тел, сливающихся морем чёрно-белых экстатических теней и вспышек неоновых огней, шума музыки вокруг. Монтгомери видит жаждущий живой взгляд, но смотрит только на Эллис. Позволяет прижать себя к стене игриво, даже вклинить колено между ног, смеётся тихо, не прячет клыков, но убирает заботливо светлые волосы с горячей шеи. Приглашает Лис к их трапезе. Не даёт этому глупому сосуду поцеловать себя, но ловит жаркий выдох совсем рядом с лицом — в тот самый момент, когда Эллис впивается в обнажённое горло, где так ярко бьётся венка лихорадочного пульса.

[indent] Монтгомери слушает, с каким сладким стоном Эллис делает первый глоток.

[indent] Смотрит, любуется, насыщается тем, как она наслаждается вкусом жизни.

[indent] И дарит ей свой Поцелуй.

Отредактировано Monty Mitchell (18 февраля 16:44)