[indent] Поразительно, насколько сородичи могут забыть о своей жажде перегрызть друг другу горло, если увлечь их чем-то более интересным, чем старые распри. О нет, ни о каком истинном перемирии и речи быть не могло, но на время закрыть глаза на такие мелкие неурядицы как Джихад и позволить чем-то более великому увлечь проклятые души хотя бы на пару ночей — вот что представлял собой Гранд Маскарад, Grande Mascarade, сборище для всех желающих и представителей всех сект. Мероприятие, на котором Князь города — пускай и неохотно — открывает двери всем гостям.

[indent] Даже Последователям Сета.

[indent] Князь Марсель встретил свою окончательную смерть в недавнем две тысячи пятом году, погибший в урагане Катрина (хотя злые языки говорили, что ураган — проделки хитроумных чародеев), и вот Новый Орлеан стал вновь открыт для клана Змея. Впрочем, такое небольшое изменение всё равно не могло затмить тот факт, что за одним столом могли восседать и Шериф со своими гончими, и дуктус Шабаша со своей стаей, и такая встреча не заканчивалась кровопролитием. Город-Полумесяц действительно был городом контрастов, и каждую осень только это подтверждал.

[indent] Впрочем, даже к такому удивительному явлению ночей можно привыкнуть. Как и к мероприятиям, проводящимся в бурлящем котле нежизни. Молодёжь неформально называет одно из них «Оккультизм без границ», что ёмко описывает настроение и тематику вечеров. Старейшины приглядывают за молодняком, чтобы те не проболтались о таинствах магии крови своего клана, но сами не против выкупить секрет-другой за приемлемую цену. В прошлом году один местный самеди и вовсе устроил торги своей коллекции карибских и кубинских артефактов, созданных ещё до Гражданской войны. Этой осенью всё не ограничивается одним столом — сразу после лектория должен состояться аукцион. А пока...

[indent] Трибуна для выступлений. Белая доска, дорогой проектор. Конспекты, записи, многостраничные выкладки, теоретические рассуждения и практические результаты экспериментов. Вопросы после выступлений, вежливые рукопожатия, многочасовые дебаты на спорные темы. Новый выступающий, внимающая аудитория, шелест бумаг под записями.

[indent] Вот Отто обводит пристальным взглядом всех собравшихся послушать. Лекция, посвящённая исследованию импринтинга между птенцами и их создателями, а также такого явления в виде слабокровных и каитиффов, не страдающих ярко выраженным проклятиями крови. Менторский тон, цитирование коллег в источниках, оценка практических случаев, даже обращение «доктор Гейзлер» — Отто чувствует себя в своей учёной стихии как никогда прежде комфортно. Приятно видеть, как у некоторых слушателей зажигаются глаза, как вопросы и уточнения сами срываются с уст, как кто-то желает высказать по теме. Кто-то явно знает больше, чем говорит. Кто-то же наоборот — барахтается в пучине неведения, но готов на всё, чтобы узнать больше. Наводит на мысли о том, с кем стоит завести более близкое знакомство, которое, возможно, будет длиться даже после завершения Гранд Маскарада.

[indent] Лекторий заканчивается на тремерской диссертации, а все слушающие постепенно переходят в зал реликвий. Собрание старинных сочинений, ветхие книги эпохи Тёмного Средневековья, статуэтки, ларцы и амулеты, созданные руками бессмертных созданий — в этом году оккультная часть Гранд Маскарада оказывается особенно щедра. Больше половины вещиц и книг, правда, не стоят и капли внимания сведущих хотя бы что-то в мистицизме, но отдельные экспонаты... О да, нужно быть абсолютно слепым, чтобы не увидеть, с какой жадностью смотрят сородичи на некоторые книги и реликвии прошлых эпох. Представляют, как в их руках наконец-то окажется плод знания, то самое яблоко, которым многие желают обладать — кто-то из собственной жажды познания, кто-то же хочет выслужиться перед кланом, некоторые грезят о перепродаже за более дорогую цену. Какая жалость, что господина Руадзе здесь нет — он бы лёгким взглядом опытного оценщика отделил зёрна от плевел среди экспонатов.

[indent] Отто проходит между рядами, всматриваясь в свитки, готовые рассыпаться от малейшего прикосновения, и украшения, выплавленные из серебра в эпоху Тюдоров. В бронзовую статуэтку окровавленного ягнёнка, изготовленную кем-то из ноддистов, и в гобелен, изображающий символический узы крови между сородичами. Его внимания привлекают книги, покоящиеся на винно-красном бархате: «Totes Fleisch» герра-вентру Рихтера, «Anatomia Vampirica» итальянца-малкавиана Рафаэля Верди и третий экземпляр, — «Révélations des Ténèbres», трактат на французском, написанный в конце восемнадцатого века, автор неизвестен.

[indent] Незнакомец рядом, однако, считает иначе: Отто чуть оборачивается, окидывая молодого человека вежливо-изучающим взглядом. Юность, заточённое в бессмертное тело, тёмный наряд с белой колораткой несвятого padre, уверенность в сказанных о Тьме словах — представитель клана Ночи желает урвать себе редкий экземпляр книги.

[indent] — Вам знакомо понятие научного скептицизма? — приподнимает Отто брови. — Утверждение, не имеющее доказательств, должно быть подвергнуто сомнению, дабы отсечь ложное от истинного.

[indent] Гордыня, смешанная с алчностью и непомерными амбициями — второе проклятие клана Ночи, по словам некоторых сородичей. Сторожа гордятся тем, как ловко и чутко управляются с Тьмой, скользящей под их ногами вместе и отбрасываемой вместе с тенями. Среди них немало ученых и мистиков, изучающих Бездну — нечто за пределами обычного и знакомого мира. И судя по всему, один из таких жаждущих знаний персон сейчас стоит рядом.

[indent] — Поскольку автор неизвестен, то нельзя утверждать наверняка, что этот труд вышел из-под пера вашего, как я полагаю, кровного брата, — следит он за реакцией своего собеседника. — Слово «Ténèbres» символически отсылает нас не только к теням, но и ко мраку куда сильнее, сродни первородному хаосу мира. Или же миру загробному, зависит от контекста — греческий Аид, скандинавский Хельхейм или египетский Дуат, — чуть улыбается Отто на последних словах. — И множество других подобных примеров в различных мифологиях мира. Но если допустить, что ласомбра ответственен за этот фолиант, то, возможно, он продал свой труд за некоторую цену кому-то вне своих родичей.

[indent] Пожалуй, в нём мало что могло выдать клановую принадлежность — Отто помнил время, когда город не принимал змей и выжигал их, желающих обосноваться в сердце Луизианы. Тёмный костюм классического кроя, остроносые кожаные ботинки, никаких украшений, никакой вышитой символики на одеждах, разве что трость с навершием в виде уаса — что весьма забавно, учитывая символичность того же анкха среди каинитов. И знание, что каиниты порой продавали — или покупали — свои изыскания тем, кто мог оказать услуги куда ценнее данного труда.

[indent] — Как вам вечер, приглядели что-нибудь ещё? — интересуется Отто миролюбиво. — Или вы приехали на лекторий?

[indent] Кто будет спорить о существовании бога с сородичем, одетым католическим священником? Только тот, у кого слишком, на грани непозволительного много времени. Или же тот, кто не верит, не впускает в своё сердце божественное откровение. Отто не относится ни к первому, ни ко второму, ведь время мало что стало значить после смерти, а высшая сила направляет его все эти годы. Но вот же в чём парадокс этого разговора: его собеседник наверняка ждёт возражений, а Отто не собирается спорить. Переубеждать. Как-то протестовать, ведь он такой же верующий, как и его собеседник, поэтому отвечает лаконично:

[indent] — Я придерживаюсь гностической философии.

[indent] Он не спрашивает у молодого человека, во что тот верит — белизна колоратки на шее весьма красноречиво намекает на ту старинную байку о Сыне Божьем, о Грехе знания, о первом убийце Каине. Для людей и некоторых сородичей эта история древняя и подобна монолиту в своей непоколебимости, однако мир и звёзды на ночном небе помнят, кто на самом деле первым пролил кровь родного брата и к кому восходят корни вампирского рода. Но на каждом монолите однажды возникают трещины. Главное подождать, пока ветра безумия и отчаяния прошедших лет начнут раскалывать камень упрямой веры в Каина изнутри… или стать самому теми ветрами, что обратит камень заблуждений в пыль.

[indent] Именно по этой причине Отто смотрит на несвятого отца со снисходительной доброжелательностью: мягкая понимающая полуулыбка, спокойный взгляд карих глаз, тёплые вдумчивые слова. Ему незачем сердиться или раздражаться на эту заблуждающуюся душу — он сам был таким когда-то очень давно, в те времена, когда сердце ещё стучало в груди. Прискорбно, конечно, что целый клан Ночи так упрямо цепляется за христианство, которое так молодо среди куда более древних и могущественных религий. Но этот век сам по себе есть гимн прискорбных явлений и лиц, потому здесь нечему удивляться.

[indent] — А вам бы хотелось, чтобы сей труд был о загробном мире?

[indent] Отто кидает мимолётный взгляд на на книгу, ставшую объектом их обсуждения. Отмечает мимоходом, что, судя по собравшейся вокруг публики, «Revelations des Tenebres» мало кого интересует — под защитным стёклами рядом собраны куда более редкие и древние фолианты, которые, так уж получилось, его самого не интересуют.

[indent] — Это было бы весьма познавательно, — уходит он от прямого ответа, чтобы только получить следующий вопрос, напрямую касающийся этой маленькой игры в угадывание клана. — Верно, земля мёртвых. Могу подсказать вам литературу для подробного изучения этого вопроса, если желаете.

[indent] Быть вежливым, спокойным и любезным для Отто несложно, даже приятно, это его естественное состояние каждую ночь. Мало что может вывести его душевного равновесия — самодисциплина усмиряет любую ярость, способную вспыхнуть где-то глубоко в душе. Признаться, сохранять учтивость в любой ситуации и наблюдать, как искажается в непонимании или негодовании лицо какого-либо собеседника, всегда доставляло Отто маленькое удовольствие. Не позволять размышлениям, сомнениями, тревогам, роящимся внутри пытливого разума, как-то отображаться на вежливой улыбке, выверенной мимике и в размеренной речи. Такая же простая хитрость, как и не действовать напролом, не выдавать своих намерений и желаний прямо, чтобы не оттолкнуть или не спугнуть.

[indent] Что нельзя сказать об его собеседнике, Теодоре, чья любезность заканчивается  на представлении и рукопожатии. Отто не видит смысла как-то скрывать и своё имя — это довольно затруднительно после того, как участвовал в публичном лектории:

[indent]— Отто Гейзлер, очень приятно, господин де Луна.

[indent] К тому же, нынешнюю его форму можно назвать псевдонимом, ведь даже имена имеют свою силу над плотью. Сородичи забыли даже такую обыкновенную истину.

[indent] — Вас не меньше меня интересует, какие знания таит в себе этот фолиант и вы намерены его получить. Я прав?

[indent] Как грубо. Даже если верно.

[indent] — Если вам так угодно считать, — вновь изворачивается он в формулировке, получая искреннее удовольствие от этой занятной беседы.

[indent] Признаться, то, насколько прямо господин де Луна изъявляет о своём желании заполучить заветный трактат в свои жадные руки, Отто находит по-своему очаровательным. Это что, только то было предупреждение о том, насколько этот каинит готов зайти ради желаемого? Или даже угроза? Какая прелесть. Но дитя Ночи, кажется, забыло, что отнюдь не его кровь славится беспринципностью в своих желаниях: ведь не существует ни одного преступления в мире, на которое не пойдёт сетит и которое способно опозорить имя Змея.

[indent] — Я учту ваш добрый совет, — отзывается Отто всё так же, как и прежде, благожелательно, нисколько не оскорбленный или задетый услышанным. — А пока займём места — не хотелось бы провести всю ночь на ногах.

[indent] Сородичи уже спешат занять свои места, разбирая таблички с номерами. Отто пропускает своего нового знакомого вперёд, отвечая на забавную шутку снисходительным:

[indent] — Боюсь, организаторы выставят нас прочь, а наш приз изымут. Давайте не будем портить никому праздник.

[indent] Он занимает кресло между знакомым по лекторию чародеем, мистером Спирсом, и очаровательной, но неизвестной особой клана Розы. Господин де Луна находится где-то неподалёку, вполне различимый периферийным зрением в своём чёрном и отнюдь не праздничном наряде.

[indent] Несмотря на внешнюю любезность, граничащую с вежливым равнодушием, но Отто не особо желает позволить каиниту-падре заполучить в свои руки «Revelations des Tenebres». Это будет… хм... весьма досадным развитием событий. Конечно, ничто и никто не помешает после Гранд Маскарада забрать трактат себе, переступив через рассыпающееся в прах тело, облачённое в католическую сутану, но столь грязный и долгий путь вполне можно избежать прямо сейчас, опередив зазнавшееся дитя Ночи на аукционе. Поведение прочих гостей, не выразивших никакого, даже малозаметного, интереса к книге, наводит на мысль, что за этот лот соревноваться будут лишь они вдвоём. Неприятно, но весьма предсказуемо.

[indent] А вот и начало торгов.

[indent] Первым лотом уходит ларец, инкрустированный янтарём и ониксом, созданный в семнадцатом веке европейским чародеем и хранящий в себе палец своего создателя. Следующий лот — свиток, готовый рассыпаться от одного лишь неосторожного хранения, но таящий в себе жизнеописание Повелителя слуг, гуля Первого города. Одно удовольствие наблюдать, как морщатся в нескрываемом неудовольствии сородичи Камарильи, слушающие столь омерзительную шабашитскую ересь. Но законы осеннего Города Полумесяца таковы, что никто не имеет права вцепиться в горло старому врагу, пока не закончится Гранд Маскарад.

[indent] Отто здесь, конечно, не за такими историческими изысками. Но посмотреть и послушать, чем (не)живёт и кормится нынешнее оккультное сообщество, не будет лишним для понимания общей картины ночного мира. К тому же, столь продолжительное молчание и неподвижность могут привлечь нежелательно внимание и вызвать настороженность у некоторых каинитов, обращающих внимание на самые тонкие мелочи — Отто разбавляет собственное равнодушие к озвученным лотам небольшой покупкой, которая мало что по-настоящему значит. Сотканной кровью гобелен с изображением Плеромы по философу Валентину уходит ему за символическую цену, пока он сам прислушивается, не подаёт ли голос господин де Луна, сидящий неподалёку.

[indent] Однако вскоре происходит нечто, что выбивается из всей атмосферы напряжённых торгов.

[indent] Фигура, одетая в строгий смокинг и скрывающее лицо за белой маской, проходит между оставшихся лотов. Всё внимание присутствующих поглощено сценой, если не считать тех, кто не сводит глаз со своих приглянувшихся любимцев и ждущих, пока вещицу вынесут на всеобщие торги. И только две пары глаз порой кидают взгляды на одинокий невзрачный том «Revelations des Tenebres», покоящийся на красном бархате в стороне от всех других книг, словно чумной среди здоровых. Охранники, следящие за порядком в зале, так же видят силуэт, стоящий над книгой, но не предпринимают никаких действий против, словно всё идёт так, как следует и должно быть в сценарии ночи.

[indent] Вот тонкие пальцы, облачённые в перчатки, поднимают с мягкого ложа заветный фолиант. А вот длинные ноги делают шаг в сторону, прочь из зала, к одному из выходов, и никто из организаторов не останавливает, не окликает, не обращает ни малейшего внимания на происходящее. Только ведущий на сцене оглашает следующий лот — серебряную статуэтку Лилит, кормящую своей грудью и кровью эдемского змея. Её забирает тореадорша, сидящая рядом с Отто, за баснословную цену.

[indent] Кажется, кто-то из гостей Нового Орлеана и Гранд Маскарада стоит выше обычных для всех гостей правил.

[indent] Отто выжидает ещё один лот, чтобы только потом покинуть своё место, бросает негромкое извинение соседям рядом — не стоит привлекать внимание, срываясь с места немедленно, выражая свою крайнюю заинтересованность в произошедшей только что странности. Следует к дверям из залы, за которыми скрылся незнакомец, уносящий за собой желанный фолиант, и чуть щурится в коридоре, в свете слишком ярких светильников над головой.

[indent] Где-то впереди хлопает дверь, успевает мелькнуть знакомая тень в смокинге, стремящаяся ускользнуть прочь, подальше от парадных коридоров и глаз случайных прохожих. Отто не бежит следом — слишком привлечёт внимание, а проклятое бедро начинает очень некстати ныть фантомным отголоском боли. Шаги глушатся мягким ковром под ногами, пальцы сжимают голову зверя трости чуть сильнее, цепкий взгляд обращён на захлопнувшуюся дверь.

[indent] Та открывается тяжёло, с глухим скрежетом, и за ней обнаруживается лишь один путь — только вниз, в полумрак лестницы, уводящей куда-то прочь от шумных торгов.

[indent] Какая неприятная ситуация, как досадно попасться под руку надменному и заносчивому вечно юному Сторожу. Пренеприятнейшая ситуация — позволить отпрыску Ночи зайти за спину, а потом дать себя обездвижить, прижимая к стене колючими тенями. Смертное существо корчилось бы сейчас в агонии, захлебываясь криками — тьма, ставшая по воле господина де Луны материальной, обжигает подобно снегу. Отто морщится, тоже ощущая её колючий терпкий холод, но он напоминает криодеструкцию — вполне безопасно при кратковременном воздействии, но в долгосрочной перспективе гарантирует холодовую травму. И есть в этой тьме нечто… родственное. Дети Сета обжигаются о свет ламп и прожекторов, предпочитая уползти во мрак и тени, над которыми властвуют дети Ночи — может, в этом тождестве кроется часть ответа на то, почему холодная боль тени кажется такой знакомой?

[indent] Только Зверь, этот трусливый подселенец, глухо рычит, загнанный в угол. Но Отто намеренно игнорирует его рокот, впившись взглядом бледное лицо несвятого падре — отвлекается насильно от боли, от подспудного страха той части сознания, которая делит мир на «убей — беги». Пока получается, но времени мало — что у разума, что у тела, чьи клетки начинают постепено отмирать от холода тьмы. 

[indent] — Ещё раз доброй ночи, господин де Луна, — отвечает Отто с той же безукоризненной вежливостью, будто не его сейчас распинают у стены и будто не каинит напротив мнит, что отнимет сейчас его нежизнь. — Прекрасная речь, очень вдохновляющая — наверное, вы много практиковались. Однако вы не первый, кто пытается угрожать мне окончательной смертью, и уж точно не самый убедительный. Но раз вы так уверены в неизбежности моей гибели, то позвольте я напоследок обрисую вам дальнейшие перспективы. Я буду краток, обещаю, и не займу много времени — ведь преимущество на вашей стороне, верно?

[indent] Он смотрит на ласомбра перед собой как на нерадивого ученика-медика, не оправдавшего ожиданий терпеливого учителя и путающего между собой вены и артерии.

[indent] — Отбросим лишнюю драму, она ни к чему, и поговорим о нашем таинственном друге. Знаю, вы тоже его видели. И вы действительно верите, что выследите его в одиночку? Он ушел с аукциона под носом у десятков сородичей. Вряд ли он дилетант, которого впечатлят ваши теневые фокусы, — переводит Отто взгляд на крепкую хватку мрака на своём запястье. Холод такой, будто он всё ещё жив и решил прогуляться зимой без одежды. — К тому же, начните задавать правильные вопросы: почему «Révélation des ténèbres» выставили на аукцион? Почему именно сейчас? Может, кто-то хотел, чтобы мы за ней погнались? Если так, то мы уже в ловушке. И если вы решите лишить меня головы, то останетесь в этой ловушке один и сыграете свою роль в плане нашего незнакомца.

[indent] А вот и первые признаки некроза — мягкие ткани становятся мягче, набухают, мертвея. Как же нехорошо. Хотя и познавательно.

[indent] — Теперь давайте посчитаем ваши потери. Убийство на нейтральной территории — это не просто нарушение правил, это дурной тон. Вы же не хотите, чтобы в следующий раз на Гранд Маскараде за вами шептались: «Это тот самый ласомбра, который решает проблемы как грубый imbécile»? Хотя... — Отто позволяет себе лёгкий намёк на улыбку, чтобы господин де Луна видел, что мольбы о пощаде не предвидится. — Если репутация вас не волнует, то как насчёт долгов? У меня есть несколько... обязательств перед определёнными сородичами. И знаете, что забавно? Долги убитых имеют свойство переходить к их убийцам. Вы и вправду хотите объясняться с доморощенными чародеями или нашими кубинскими коллегами, какой список услуг, диссертаций и лекций вы задолжали?

[indent] Отто чуть чуть приподнимает брови в красноречивом выражении, что убийство не будет решением проблем, а только их началом. Запястье перестаёт ощущаться совсем, холодные иглы впиваются всё выше и выше, подбираясь к локтю и плечу. Но Отто продолжает спокойную речь, скорее напоминающую лекторское выступление перед несчастным студентом:

[indent] — К тому же, вы знаете историю. Нас, гнусных змей, ненавидят, но с нами всегда ведут дела. Камарилья торговала через нас с Шабашем, чародеи покупали наши ритуалы, и даже самые фанатичные Князья и Архиепископы втихую просили проклятия для своих врагов. Почему? — Отто щурится чуть лукаво, и на какое-то мгновение вспыхивает змеиное золото глаз, а потом гаснет также стремительно — Потому что мы знаем то, чего не знают они. Мы не воюем открыто. Мы не бросаем вызовы. Мы просто терпеливо помним… И напоминаем, когда наступает подходящий момент. Убьёте меня — и следующий сетит, который мог бы вам помочь, даже не станет с вами разговаривать.

[indent] А вот наконец и старая рана напоминает о себе, как вовремя и ирочнино. Сводит судорогой от пятки и до бедренного сустава, будто тени даже сквозь одежду разрывают дендриты и аксоны в нервные клочья.

[indent] Пора заканчивать этот частный лекторий. В воздухе витает напряжение, но в голосе Отто  звучит лишь холодная, отточенная логика:

[indent] — Так что, мой фанатичный друг, выбор в сущности простой. Между инвестицией в будущие сделки, в информацию и возможность переиграть того, кто только что переиграл нас обоих, — его губы искривляются в чем-то, что не является улыбкой. — Или же вечностью в роли того самого опрометчивого ласомбра, который променял реальную выгоду на минутную слабость.

[indent] В змеиных глазах читается не вызов, а лишь холодное любопытство учёного, наблюдающего за экспериментом. Каким будет следующий шаг подопытного?

[indent] — Выбор, как всегда, за вами, господин де Луна.

[indent] Теневые щупальца впиваются в плоть будто тысячи зимних льдинок в вечной мерзлоте. Холод этой тьмы не просто обжигает — он разъедает, превращая мышцы в одеревеневшие волокна, а кожу — в синюшное месиво, покрытое инеем некроза. Каждое движение теней, обхватывающих руки, ноги и тело, оставляет за собой черные прожилки, словно морозный узор на стекле, но под кожей — разложения ледяного ожога. Отто почти слышит, как трескаются капилляры и сосуды, как мышцы теряет эластичность, рвутся нити-волокна, но его лицо остаётся маской спокойствия. Сет учит терпеть боль — ведь она всего лишь инструмент, а не наказание.

[indent] Когда тени господина де Луны наконец отступают, на шее остаются сине-багровые полосы — словно петля от галстука. Отто коротко кашляет — на пол падают капли собственной  крови, смешанные с черными хлопьями отмершей плоти. Было бы по-научному интересно, если бы не так унизительно. Витэ ласомбра — терпкая, солёная, металлическая — липнет к нёбу как проклятие. Отто чувствует, как его Зверь — та тёмная, дикая сущность, что дремлет в глубине души — поднимает голову, ощетинившись яростью. Бьётся в клетке разума, рвётся наружу, требуя вырвать глотку несвятого падре, растерзать его за эту унизительную милость. На долю секунды карие глаза вспыхивают ядовитым золотом, а окровавленный рот скалится в клыкастой гримасе неумолимой ярости. Но потом всё проходит, подчиняется разуму, холодному мысленному приказу «sdicha al».

[indent] Зверь отступает, но не исчезает, не смыкает глаз — лишь сворачивается клубком ядовитых гадюк в груди, шипя и обещая расплату. Жестокая фантазия быстро вырисовывает сцену, как навершие трости с хрустом и треском проламывает череп сородича.

[indent] Отто чувствует, как холод теней всё ещё пульсирует в заживающих увечьях, как чужая витэ приливает к некротическим мышцам, превращая их в синяки, но глухая ярость заглушает эту ноющую боль — унижение, которое он проглотил вместе с витэ Теодора. И всё же… и всё же ему удалось выжить. Господин де Луна сейчас отрицает силу услышанных слов, не теряет лицо, не признаёт, что нечто в ядовитых речах заставило его передумать — слишком быстро согласился на союз, слишком поспешно перешёл к планам, а значит, осторожность и страх перед неизвестным противником перевесили гордыню. Со здравомыслием, которым падре оказался не совсем уж обделён, можно работать.

[indent] — Встань и иди, вера твоя спасла тебя, — говорит несвятой отец, и Отто усмехается этой иронии так, будто это действительно забавная шутка.

[indent] — Позволите платок? — он нарочито медленно проводит языком по губам, смазывая тёмную каплю, стекающую к подбородку. — Ваши изысканные методы переговоров оставляют... беспорядок.

[indent] На протянутом клочке ткани остаются тёмные следы, расползаются чёрными кляксами. Отто не выказывает ни капли брезгливости, каждое движение рассчитано: сначала промокнуть губы, потом — шею, тщательно стирая следы подчинения. Платок становится грязно-багровым, но Отто аккуратно складывает его, словно реликвию, пряча платок в карман и словно предчувствия, что пригодится еще не раз. Витэ сородичей вкусна, а витэ ласомбра — всё равно, что испить первородной тьмы, чьими потомками являются Последователи Сета, и лишь обстоятельства случившегося портят её вкус.

[indent] — Поспешим, — бросает Отто коротко, устремляясь вниз по лестнице — подъём не его путь. То, что атлет из него так себе и то, что Теодор рядом с ним будет спринтером, нисколько сейчас не волнует. Боль напоминает о себе, но сейчас это неважно. Главное успеть, пока не стало слишком поздно.

[indent] Дверь «только для персонала» театра распахивается со скрипом старых ржавых петель, а тело какого-то незнакомца, распластанное на земле, истекшее кровью из развороченной грудной клеткой и со всё ещё тлеющей сигаретой рядом, красноречиво намекает, что путь верный. Отто досадливо хмыкает, оглядываясь по сторонам и закидывая неудачливого свидетеля на плечо — в мыслях на секунду мелькает воспоминание о бытности полевым хирургом, которому не впервые таскать раненых и убитых. Переулок за театром с кирпичной красной стеной, перевёрнутая урна окурков, в нескольких метрах шествует какой-то шумный парад — воздух чуть ли не искрится от голосов, смеха, выкриков и музыки стихийного весёлого шествия. Шум толпы оглушает — гремит духовой оркестр, смешиваясь с криками пьяных гуляк. Небо озаряют вспышки салюта, бросая алые блики на мокрый асфальт — Отто подносит руку к лицу, пряча глаза от этой вспышки. Но видит, как ярко и чётко на секунду в этом свете озаряется контур сородича на крыше одного из домов, стремительно удирающего по верху в сторону Бурбон-стрит. Отто прижимается спиной к стене, ногу сводит болезненным спазмом, и тени переулка смыкаются вокруг словно тёмный бархат, делая змея невидимым даже под вспышками фейерверков.

[indent] Что дальше, куда дальше?..

[indent] Машина, нужна машина, потому что вытанцовывать дальние дистанции на своих двоих совсем не его вариант.

[indent] Отто щурится, всматриваясь в шумную улицу — его внимание привлекает человек, опирающийся спиной на старенький синий шевроле с приоткрытой дверью и наблюдающий за парадом из-за угла, напевающий что-то под нос, размахивая наполовину приконченной бутылкой рома. Отто двигается к нему, каждый шаг — медленный, осторожный, как змея, подползающая к спящей жертве. Тело мертвеца, перекинутое через плечо, ощущается как мешок с песком. 

[indent] — Эй, красотка! — гаркает незнакомец в сторону девушки с украшениями-перьями на голове, размахивая бутылкой. — Давай сюда, покажу, как тут развлекаются!

[indent] Девушка скрывается в толпе, а мужчина хохочет, запрокинув голову, делая щедрый глоток из бутылки, и ром льётся по губам и шее, марая рубашку. Фейерверк новой вспышкой рвёт небо в разноцветные клочья, а грохот барабанов и взрывающихся петард заглушает скрип открывающейся двери машины. Труп плюхается на сиденье рядом, заливает кровью кожаное сиденье и утыкается головой в замызганное стекло. Ключи торчат в замке зажигания — мотор заводится с дребезжащим ворчанием. Незнакомец замечает краем глаза движение, когда тени рассеиваются, но поздно — Отто жмёт ногой по газу, захлопывая за собой дверь, и шевроле рвётся вперёд.

[indent] — Ублюдок, это моя тачка! — остаётся за спиной пьяный выкрик обокраденного мужчины, бутылка рома летит вслед, разбиваясь вдребезги о багажник.

[indent] Воздух в салоне шевроле пахнет жареными креветками, ромом и хвойным диффузором-брелком под зеркалом. Шевроле выруливает из переулка на улицу, подрезая грузовик с украшениями для парада — водитель грузовика сигналит в бешенстве. Отто лишь смотрит на дорогу да на крыши, пытаясь уловить хотя бы что-то — движение, силуэт, тень.

[indent] Хотя тень всё же находится — но не та, которую он ищет. Отто тормозит шевроле около Теодора, приглашающе кивая на сиденье, занятое трупом:

[indent] — Вас подвезти, падре?

[indent] — Да, у меня есть идея получше. Но сперва навестим кое-кого.

[indent]  Ночной воздух Французского Квартала густой, пропитанный влагой, вобравший в себя сладость сахарной пудры из круглосуточных кондитерских, пряную остроту джамбалайи из открытых окон кафе, речную сырость и вездесущий призрак разложения — неотъемлемый аромат города, живущего на болоте. Неоновые вывески баров и сувенирных лавок мерцают в лужах на брусчатке и отражаются рваными бликами. Где-то в лабиринте узких улочек буйствует диско, из ближайшего ночного клуба вываливается полупьяная компания студентов, один вовремя отшатывается от медленно едущего по улице шевроле.

[indent]  Автомобиль причаливает к тротуару у ярко освещённой витрины. «La Boutique Mystique de Sylvie Roux — Véritable Magie de la Nouvelle-Orléans!» — кричит мигающая неоном вывеска. За стеклом буйствует карнавал китча: пластиковые черепа скалятся рядом с кристаллами-подделками, пёстрые тряпичные куклы-вуду, утыканные булавками, улыбаются прохожим кривыми улыбками-стежками, пучки сушёных трав висят в аккуратных связках — пёстрый туристический карнавал, где продают сувенирную смерть.

[indent] Отто достаёт из кармана пиджака мобильный, выискивает в контактах нужный номер. Присутствие Теодора рядом и уж тем более мертвеца, выпитого святым отцом, его вовсе не смущает, пока он вслушивается в длинные гудки, а когда те прерываются задорным женским голосом, Отто смотрит на тёмные окна лавки.

[indent] — Добрый ночи, дорогая мадемуазель Ру. Прошу прощения за беспокойство в столь поздний час. Да, всё верно, это я. Мы с коллегой оказались неподалёку, у нас возникла срочная потребность в нескольких простых глиняных горшках и связке свечей. Не сочтёте ли за труд открыть лавку для старого знакомого и выручить нас в час нужды?

[indent] Пауза.

[indent] — Прекрасно. Благодарю. Мы будем через мгновение.

[indent] В лавке зажигается свет, переливаются фиолетовым, зелёным и золотом мигом вспыхнушие огни гирлянд. Отто поворачивается к Теодору, окидывает взглядом мертвеца рядом.

[indent] — Возьмёте нашего славного попутчика за руки или за ноги? — совершенно серьёзно спрашивает он, заглушая двигатель шевроле и открывая двери машины.

[indent] Теодор цокает языком, без лишних слов выходит из машины, вытаскивая труп и взваливая его себе на плечо, как мешок с картошкой. Тому, кто наделён Могуществом, не составит труда в одиночку дотащить труп до места назначения.

[indent] А тому, кто наделён смекалкой и пытливым умом, не составит труда подтолкнуть другого выполнить всю грязную тяжёлую работу.

[indent] Дверь лавки открывается с мелодичным звонком колокольчика, а первое, что бьёт в нос — густая смесь ладана, пыли, сухих трав, воска, плесени и отчётливого сладковато-приторного запаха разложения, тщательно маскируемого благовониями, но неустранимого. Бодрый тихий джаз из крутящей пластинки нарушается мерным гулом холодильника где-то сзади и тиканьем старинных часов. Силуэт хозяйки лавки появляется в дверном проёме, и весёлый перелив мигающей гирлянд позволяет через мгновение разглядеть её, не прячущуюся под вуалью живой маски.

[indent] — Отто, мой дорогой!

[indent] Сильвия Ру — классическая высушенная самеди. Тёмная и сухая как старый пергамент кожа, глубоко изборождённая морщинами и стянутая на выдающихся скулах и остром подбородке — мадемуазель Ру напоминает незабинтованную мумию, восставшую после тысячелетнего сна. Носа нет — на его месте зияет аккуратная тёмная дыра. Глаза глубоко утоплены в чёрных как смоль глазницах, но кажется, что всё ещё горят искрами веселья радушной тётушки. Сильвия улыбается, и её губы оттягиваются, обнажая ряд острых клыков и зубов в безгубой черной пасти. На ней яркий, цвета фуксии, шёлковый кимоно-халат, расшитый золотыми драконами, а голый череп обмотан тяжёлым пурпурным тюрбаном, частично скрывающим гниющую плоть. На тонких, почти паучьих пальцах переливаются металлом множество массивных золотых колец, в ушах бренчат тяжёлые серьги в виде счастливого клевера.

[indent] — Заглянул не за дешёвыми побрякушками для туристов, надеюсь? Эти ходячие сосиски, — Сильвия бросает взгляд в сторону улицы, — готовы платить за блестяшки и сказки. Но для тебя... — она подмигивает одним веком, и её безгубая улыбка становится шире. — Горшки? Свечи? Звучит как начало чего-то весьма интересного. Или ужасно скучного. Ставлю на первое!

[indent] Только через пару секунд она удостаивает вниманием и труп в руках своих гостей. А потом смеётся — её голос похож на треск сухих веток, хриплый и совершенно лишённый человеческой мягкости, но явно искренний в своей чёрной веселости.

[indent] — Я знала, что твой визит не обойдётся без сюрпризов, но чтобы такой подарочек! Вы с коллегой принесли наклюкавшегося гостя? — она кивает на Теодора, заставляя золотой клевер в ушах подпрыгнуть. — Или это твой способ пополнить мои сезонные коллекции? И как тебе мой наряд, скажи, этот цвет мне к лицу?

[indent] Прежде чем кто-то успевает двинуться с места, Сильвия сделает шаг вперед и с театральным изяществом протягивает к Отто руку. Кожа на ней так плотно обтягивает кости, что видны суставы и различимы все высушённые сухожилия, словно вся она наглядный справочник по анатомии. Ногти — длинные, покрытые чёрным лаком с золотыми блестками, от кожи исходит слабый, но отчётливый запах старой земли и разложения мёртвой плоти.

[indent] Отто, не колеблясь ни секунды, склоняется перед ней — джентльмен, целующий руку дамы. Губы легко касаются высохшей кожи чуть выше костяшек без малейшего признака отвращения или колебания. Когда он выпрямляется, на лице играет вежливая, чуть отстранённая улыбка.

[indent] — Мадемуазель Ру, ваш стиль как всегда восхитителен. И да, мы не за сувенирами. Простые глиняные горшки, четыре штуки, и связка свечей. Чем грубее и непритязательнее — тем лучше,  — он бросает быстрый, оценивающий взгляд на Теодора, стоящего рядом. — Мой коллега…

[indent] Теодор всё ещё держит труп, неприлично разглядывая самеди, настолько погружённый в свои мысли, что не обращает внимания, когда его пытаются представить. Он о чём-то усиленно размышляет, хотя его лицо и остаётся непроницаемым. Лишь глаза бегают по разлагающемуся телу Сильвии Ру, пытаясь понять, для чего этой женщине столько украшений, когда её уродство явно ничего не скрывает.

[indent] — …Теодор де Луна, — вздыхает Отто, понимая, что даже от трупа на плече ласомбра добьётся больше слов, чем от пастора сейчас. Оставлять коллегу анонимным лицом перед старой знакомой он не намерен — на случай, если что-то в этом и без того сомнительном сотрудничестве пойдёт не так, месье де Луна не останется в памяти мадемуазель Ру незнакомцем без имени. — Он не очень разговорчив.

[indent] — О, дорогой, я вижу, — издаёт Сильвия довольное шипение, похожее на смех. — Но охотно верю, что вы оба, господа, последние из истинных джентльменов в этом городе грехов! Все остальные... — она с презрением качает головой, шейные позвонки весело трещат, — ...эти туристы! Как зомби — уткнулись в свои телефоны, в свой интернет, мира вокруг не видят и видеть не желают! А ещё тащат свои жирные кошельки и пустые головы, тычут пальцами в мои гри-гри и требуют приворот на босса или проклятие на тёщу! А вчера одна дамочка в пайетках чуть не устроила истерику, потому что якобы её аутентичная кукла была сделана не вручную, а на фабрике в Китае! Представляете?

[indent] Пока Сильвия изливет душу, Отто и Теодор, наконец, двигаются к двери. Сильвия ловко отпрыгивает в сторону, придерживая полы кимоно. В её мумифицированных ладонях откуда-то появляется кружка, которую она впихивает Отто в руки — керамическая, тёплая, пахнущая солью крови. Гостеприимство самеди не меняется с годами — гости могут заявиться в любую минуту ночи, но не останутся голодны. Отто пригубливает крови, зная, что Сильвия всегда выбирает диабетиков для хранения в медицинских пакетах и всегда чуть разогревает кровь перед употреблением. Шутит, что этот маленький ритуал напоминает ей простые радости жизни, вроде чашки горячего кофе с сахаром.

[indent] — Ну-ну, проходите, проходите, дорогие гробокопатели! — продолжала она, идя рядом, пока гости протискивались мимо стеллажей с безделушками. — Только, ради всех святых, будьте аккуратнее этих любителей сувениров! Не размазывайте мозги по моему новенькому линолеуму — я его только в прошлом месяце положила! И не капайте кровью на этих уродцев, — пинает Сильвия ногой коробку с дешёвыми куклами. Её колено издаёт при этом надрывный скрип костей. — Их потом не отстираешь, а они мои хлеб с маслом!

[indent] Самеди теряется где-то среди тёмных недр магазина. Отто бегло осматривается по сторонам — ничего не изменилось с их последней встречи. В «La Boutique Mystique de Sylvie Roux — Véritable Magie de la Nouvelle-Orléans!» все священные цацки являют собой эталон равенства высших сил: лавка выглядит так, будто Иисус Христос, Будда, Аллах, Вишну, Папа Легба и весь языческий мультикультурный пантеон богов решили устроить тотальную распродажу в тесных стенах бутика. Ведьмовские котлы и медные алхимические весы громоздятся среди граалей святого Франциска, глиняных статуэток Миктлансиуатль, индейских ловцов снов и скандинавских подвесок с рунами. Рядом лежат тома книг: еврейская каббала, библия в чёрном переплёте, Книга Мёртвых в золотом пластике, сборник гороскопов, веер карт Таро. От ароматических саше с лавандой, корзины с восковыми распятием, глиняных лягушек и стеклянных флаконов со святой водой (распродажа за доллара) исходит странная смесь запахов. Отто обращает внимания на маленький компас, моряцкий и старый, потёртый, фиксируя в памяти направления сторон света. Это будет долгая ночь, которая не потерпит от него права на ошибку. И в этой ночи нет места даже такому простому слову как «вероятно», мелькнувшим не так давно в устах Теодора. Это короткое воспоминание заставляет бросить на ласомбра взгляд через плечо — оценивающий, чуть снисходительный, каким обычно смотрят преподаватели на бедовых студентов, столько раз пойманных со шпаргалками и в этот раз пришедшими на экзамен с наивной верой в великое слово «вероятно».

[indent] — Кому в этом сезоне поклоняются ваши возлюбленные покупатели? — спрашивает Отто в темноту бутика, жестом же указывая Теодору в сторону нужного им прохода между шкафов. Среди бутафории реликвий его взгляд цепляется за блеск чего-то острого — миниатюрного кинжала из якобы человеческой кости, но скорее всего сделанной из ясеня или ели, однако острого. Отто забирает кинжал с полки, когда слышит смех Сильвии: 

[indent] — Деньгам, как и всегда, — и после из-за стеллажа выглядывает сама самеди и ловко, несмотря на высохшие конечности, собирает с полки четыре простых глиняных цветочных горшка и пачку толстых черных восковых свечей. А также протягивает коробок спичек, две пары резиновых перчаток и сложенную простыню-клеёнку бирюзового цвета, напоминающую хирургическую.

[indent] — Вот, грубые, как ты просил. И свечи — настоящий воск, не парафиновое  не пойми что. Только для особых клиентов.

[indent] — Посчитаете ещё один сувенир? — демонстрирует Отто оружие и тянется за кошельком, но Сильвия машет костлявой рукой.

[indent] — Пф, Отто, ну что ты. Рассчитаемся позже. Ты же знаешь мои ценники, — её глаза-угли сверкают, а рот растягивается в уродливой пасти-улыбке. — Статья. Твоя последняя работа. Та, что про влияние лунных циклов на кукушку живых пиявок.

[indent] — Она почти готова. Вы получите ее на следующей неделе, обещаю.

[indent] Довольное клацанье клыками Отто расценивает как довольный смех.

[indent] — Отлично! А теперь... вам нужно место? Там, где потише и никто не помешает вашим... горшочным делам? — кивает Сильвия головой в сторону занавески. — Подвал свободен. Только не устраивайте там великий потоп или взрыв фейерверков — у меня там кое-что хранится... деликатное.

[indent] — Благодарю вас, мадемуазель Ру. Вы, как всегда, спасительница. Мы будем предельно аккуратны.

[indent] — Знаю, дорогой мой, знаю. Ты всегда аккуратен. В отличие от некоторых… — она снова бросает взгляд на ночную улицу, по которой проходит группа туристов. — Ну, идите, идите! Удачи в вашем гончарном искусстве! И вот ещё что: если после вашего творческого вечера загадите мне всё, то будете на коленях молить, чтобы я сняла проклятие с ваших бренных душ! Я не горничная для покойников, хоть и конкурентка по внешности! — машет Сильвия им рукой, кольца поблескивают, и вот самеди скрывается за занавеской, оставив после себя шлейф запаха ладана и древнего тлена.

[indent] Отто ставит опустевшую чашку на полку, рядом с хрустальным шаром для гадания, и оборачивает к Теодору. Бросает сухое пояснение, если у многоуважаемого коллеги есть вопросы о словоохотливый хозяйке бутика:

[indent] — Мадемуазель Ру считает, что вечность слишком длинна, чтобы молчать, особенно когда вокруг столько глупости, — и направляется к крутой лестнице в подвал, в царство тьмы, оставив бутафорский мир туристического карнавала и жалоб Сильвии наверху.

[indent] В подвале же воздух кажется густым и неподвижным, как в забытом склепе. Он вязко цепляется за кожу, пропитанный запахами сырой земли, старой плесени, воска и сладковато-тяжёлым дыхания тлена — эхом присутствия самой Сильвии и ее тайных запасов. Тусклая лампочка в углу борется с мраком, отбрасывая корчащиеся тени от стеллажей, уставленных банками смутных мясных очертаний внутри и пучками иссохших кореньев. Отто, уже расстеливший клеёнку на бетонному полу, жестом просит Теодора положить тело в центре очищенного пространства, пока его руки заняты тем, что вырезают остриём кинжала на глиняных горшках лики божеств.

[indent] Сейчас эти поделки гончарного круга являют собой лишь безликий реквизит. Но руки Отто двигаются с хирургической точностью и скоростью посвященного. Острие кинжала скользит по глиняной поверхности, высекая символы минималистические портреты: на одном — человеческую голову Амсета, на другом — павиана Хапи, на третьем — шакала Туамутефа. Четвёртому Отто уделяет особое внимание, и под остриём возникает ястреб Хебсемуф, его крылья плавно переходят в завитки символов распада, а к основанию ползут стилизованные змеи — хранители Шеут, Тени.

[indent] Отто расставляет горшки на полу, зажигает свечи вокруг распластанного на полу тела, а потом натягивает на руки перчатки — жесты отточенные, медицинские, знающие свою работу. Острое лезвие кинжала срезает одежду с трупам — нет времени и желания возиться с пуговицами и застёжками. Бледно-серая грудь покойного заляпана кровью, тело уже начинает коченеть, а на бёдрах видны следы экскрементов и чувствуется острый запахи мочи — смерть поэтична только в кинематографе, а в реальности оборвавшаяся жизнь означает отказ мышц прямой кишки и расслабление мочевого пузыря. Прозаично, грязно, по-медицински обыденно.

[indent] Оставив труп, Теодор находит в подвале раковину и решает ополоснуть руки — всё же не замарать их не получилось. И когда он возвращается, то застывает, увидев Отто за его занятием.

[indent] — Что ты делаешь? Зачем тревожишь чресла усопшего?

[indent] Отто не вздрагивает. Его рука лишь на мгновение замирает над разрезом. Он медленно поднимает голову, взгляд золотистых глаз скользит по фигуре Теодора, и на лице Отто нет ни смущения, ни гнева тем, что святой отец задаёт отвлекающие его вопросы. Капли тёмной крови медленно стекают с кончика кинжала на бетонный пол, образуя маленькие, зловещие звёзды.

[indent] — Органы, что я изымаю, не просто плоть. В них записано, как оборвалась жизнь. И тот, кто отнял её, теперь связан со своей жертвой,  — Отто  слегка наклоняется, его взгляд вновь возвращается к разрезу, оценивая глубину. — Я помещу органы в канопы. Каждый сосуд будет ловушкой, каждое вместилище — проклятием. И когда наш вор попытается бежать дальше, спрятаться, сопротивляться — вся его удача обратится против него, и мы будем на шаг впереди.

[indent] Отто делает ещё один точный надрез, его движения остаются уверенными, несмотря на вмешательство вопросов ласомбра, и аккуратно расширяет разрез, пальцы двигаются с хирургической точностью.

[indent] — Он убил этого человека, и теперь эта смерть станет его петлёй, — Отто опускает руку в разрез, нащупывая печень, влажную и холодную в ладони. — И чем ближе мы будем к нему, тем сильнее петля затянется.

[indent] Теодор с любопытством и недоверием слушает, наблюдая с внимательностью инспектора санэпидемстанции и с некоторой брезгливостью за действиями своего нечаянного союзника.

[indent] — Хочу развидеть, как возишься ты во внутренностях его... Отчего же удача отвернётся от смертного? На то лишь Божья воля.

[indent] Тёмная печень с глухим влажным звуком падает в глиняный горшок, и воздух словно чуть сгущается от запахов железа и медной сладости разложения. Отто не поднимает головы сразу, его руки продолжают работу, аккуратно копаясь в петлях толстого кишечника и подрезая клинком его часть. Кровь, тёмная и густая, стекает по его пальцам в перчатках, оставляя липкие дорожки. Лишь когда фрагмент органа оказывается извлечен и бережно опущен в грубый глиняный горшок, Отто медленно поворачивается к Теодору, на губах играет тонкая, едва уловимая усмешка учёного, столкнувшегося с дилетантским суеверием.

[indent] — Анатомия человеческого тела, господин де Луна, редко бывает изящным зрелищем, она не для слабых желудков или брезгливых душ, — его пальцы на мгновение замирают, но тут же продолжают движение внутри вскрытого брюха трупа — слишком важная работа, чтобы отвлекаться на эстетические споры. — Но что касается Божьей воли…

[indent] В сетитстких глазах на мгновение ярче вспыхивает ядовитое золото веры — глубокой и совершенно чуждой пастору.

[indent] — Вы совершенно правы, Божья воля — единственная истина. И удача отвернётся от убийцы не вопреки этой воли, а вследствие её. Я лишь исполняю Его порядок, превращая прах в оружие, — Отто склоняет голову перед растерзанным телом в коротком, почтительном жесте, как молящийся перед алтарём. — Это благочестиво, — и словно в иллюстрацию этих слов кинжал уверенно входит под реберную дугу. — Вы упоминали ритуал Бездны. Что она собой представляет?

[indent] — Мой желудок ни при чём, — Пастор кривит губы, мягко ступая и описывая вокруг Отто круг. — Твоя языческая ересь отвращает меня. О каком таком Боге ты ведёшь речь свою?

[indent] — Вы желаете сейчас углубиться в теологические дебаты? — вопросом на вопрос отвечает Последователь Сета, змеиные глаза не моргают, отслеживая его путь вокруг. Спорить с упрямым как бык христианином-сородичем с католической сутане у Отто нет никакого желания — и к тому же велик риск, что этот несносный ласомбра не обладает добродетелью терпения, а потому любое слово, сказанное вопреки его истлевшей жалкой христианской морали, будет воспринято как нападение на него самого.

[indent] На вопрос сетита Теодор останавливается прямо перед ним и смотрит немигающим взглядом.

[indent] — Бездна — это то, что было в начале, и то, что будет в конце. Первородная тьма, леденящая душу, безмерная пустота и вакуум, исполненный тишины. Потом был создан свет, он рассеял тьму. Но первородный ужас тот ещё живёт в Бездне, разум имеет он и силу, чьё величие неизмеримо. Больше я не скажу. Лишь посвященным мистикам Бездны откроются тайны её.

[indent] — Понимаю, — Отто только кивает, не настаивая на том, чтобы вытянуть из ласомбра больше ответов. Он бы сам поступил бы так же, расспрашивай его Теодор об искусстве магии крови.

[indent] Однако мысленно он уже сопоставляет услышанное с тем, что можно было бы рассказать и что могло бы помочь в этой непростой ситуации.

[indent] — Человек, господин де Луна, — начинает Отто ровным тоном, констатирующего всего лишь факты, — Являет собой не просто плоть. Это сумма частей души, которые сосредоточены в органах, поддерживающих жизнь тела. Поступки, чувства, истина прожитого пути, тень человека и его имя — всё, что делает личность уникальной и неповторимой. И тень это отпечаток распада во времени. Последний свидетель жизни прежде, чем душа обретает покой.

[indent] Он делает паузу, и тишину подвала нарушает только влажный звук продолжающейся работы — Отто уже извлекает сердце, этот тёмный комок мышц, будто всё ещё хранящий отзвук ударов.

[indent] — Вы говорите, что Бездна — первородная тьма. Если она источник и вместилище всего и что она старше, чем мир… — Отто говорит методично, взвешивая каждое слово, строя гипотезу на чужих данных. — ...то логично предположить, что тень этого человека теперь там, вернувшаяся в начало своего пути. И теперь она часть этого великого целого, этой... первородной пустоты.

[indent] Отто аккуратно переносит сердце в канопу, капли крови оставляют на глине тёмные следы, стекают вниз, на бирюзовое непромокаемое полотно тёмными дорожками.

[indent] — Теоретически, — продолжает Отто, рассуждая о догадке, а не догме, — Через эту связь можно попытаться установить контакт. Спросить у самой тени, последнего свидетеля, — и он вновь возвращается к расленённому телу, сосредоточившись на тонком кишечнике, змеящимся в брюхе. — Она видела своего убийцу, и она — отпечаток его деяния, его злого умысла. И, возможно, она сможет указать путь к тому, кого мы ищем.

[indent] Последний орган наконец-то оказывается надрезан и перенесён в глиняный горшок, на котором нацарапана обезьяна. Отто обводит удовлетворённым взглядом всю картину, грязную и кровавую, и в этом взгляде читается не уверенность фанатика, а аналитический интерес исследователя, столкнувшегося с чем-то неизведанным.

[indent] — Но это лишь теория. Насколько мне известно, никто и никогда не пробовал подобное. И к тому же, столь деликатная работа не в моей компетенции — тьма и Бездна это ваша стихия,  — пожимает Отто плечами, его голос звучит почти апатично, но в глубине золотистых глаз тлеет огонек научного любопытства. — Но в наших силах провести практическую проверку теории. Узнать у тени жертвы, куда нам смотреть. Интересно, не правда ли?

[indent] Судя по выражению лица Теодора, ему все эти рассуждения не кажутся интересными, более того, сам этот ритуал нравится всё меньше и меньше. Несмотря на то, что слова сетита имеют какую-то логику, эта логика предстаёт ему извращённой и неприемлимой. Отто относится к такому отторжению падре лишь с философской утомлённостью — он не ждёт многого от христианина, а потому неудовольствия господина де Луны кажутся ему не более чем досадным препятствием, ограничивающим блестящий ум ласомбра. Его бы таланты стоило направить на служение иному богу… Теодор несколько раз порывается остановить Отто и несколько раз стискивает зубы, не перебивая. Его кулаки сжимаются крепче, глаза темнеют, и если бы Последователь Сета не был привычен к таким взглядам, направленный прямо на него исподлобья, то выронил бы свой ритуальный кинжал. Тени вокруг ласомбра приходят в движение, суетливо мелькая за его спиной и нашептывая все известные им проклятия, которые можно обрушить на голову жреца.

[indent] — Богохульство твоё нестерпимо. Но воззрим, на что ты способен. Если же сие не возымеет силы, в чём я уверен, то сам извлеку внутренности твои и разложу их по этим чашам. А пока воззову к Бездне. Не тревожь меня час.

[indent] С этими словами Теодор отворачивается, ища место, где устроиться для ритуала.

[indent]  — Будьте так любезны, не спешите — через пару минут мне понадобится ваша помощь, — Отто же вновь возвращается к расленённому телу, лишь с едва заметной усмешкой мысленно желания Теодору в поисках его сердца.

[indent] И до чего же чувствительные, но закостенелые те верующие, поклоняющиеся недавно распятому на кресте трупу...

[indent] — Я держу то, что ты отнял, — начинает Отто тихо, обращаясь к телу, лежащу на полу. — Я владею тем, что ты оставил. Твоя рука коснулась этого тела, твоя воля прервала эту жизнь, — голос Отто, спокойный и мерный как песок, сыплющийся в пустынной тишине, нарушает тишину подвала. Чёрные свечи, толстые и тяжёлые, истекают воском под пламенем вокруг тела и у каждой канопы. — И теперь твоя удача обратится прахом, твои ноги споткнутся, твоя рука дрогнет. Когда ты будешь действовать против моей воли — я узнаю.

[indent] Клинок с коротким звуком вонзется в запястье — Отто не позволяет себе поморщиться. Тёмная кровь тяжелыми ручейками стекает по бледной коже, отпечатывается чёрными каплями на бирюзе синтетики под трупом. Отто не переходит на мёртвый кемет или утончённую латынь — иначе есть риск, что господин де Луна не поймёт суть его слов и действий, а потому навлечёт на них обоих провал в продолжении ритуала. Но абсолютная разница их веры — примитивного новорождённого христианства и истинного древнего жречества — будет служить щитом в истинном понимании сил, к которым обращается Последователь Сета, чьи глаза сияют древним змеиным золотом.

[indent] — Амсет, вкуси его связь с миром, что был отнят. Пусть украденная ба станет петлёй, — окровавленное запястье жреца нависает над горшком у головы покойника, кровь падает на извлечённые органы. — Хапи, прими суть его погасшей жизни. Пусть утрата ка станет маяком, — ещё несколько капель падают на бледную змею тонкий кишечника в северном сосуде. — Туамутеф, увидь его последний взгляд, его последний страх в аб. Пусть чувства укажут на того, кто их породил, — тяжёлое, мёртвое, небьющееся сердце, аккуратно и хирургически извлечённое из груди прописывается витэ в восточной канопе. — Хебсемуф, взгляни на его ставшую тенью жизнь и его шеут. Пусть тень убийцы отзовётся на тень жертвы, — и последними ингредиентами витэ из постепенно затягивающейся раны капает на печень западной канопы.

[indent] Воздух вокруг становится чуть тяжелее, будто холодное прикосновение чего-то из древней пустынной вечности настигает волной холодной тьмы маленькое сырое помещение. Ритуальные свечи, подчиняясь порыву этой силы извне, гаснут сами собой, окутывая подвал почти полной тьмой, нарушаемой лишь тусклым светом лампочки-груши над головой.

[indent] Отто подбирает с пола канопу с  печенью и своей витэ и протягивает её Теодору.

[indent] — В вашей крови течёт эхо этой изначальной Тьмы. И она отопрёт дверь между тенью этой жертвы и тенью похитителя. Влейте вашу Тьму в этот сосуд — и дайте душе якорь, точку приложения её воли.

[indent] Золотистые глаза на мгновение вспыхивают ярче, но потом Отто моргает — и холодное золото гаснет. Только во взгляде читается не просьба, а уверенность учёного, изложившего факты своему коллеге и терпеливого ждущего продолжение их общего эксперимента.

[indent] — И наденьте перчатки. У мадемуазель Ру трепетное отношение к чистоте, и она никогда не шутит про проклятия.

[indent] Мир растворяется, утонув в беззвучном бархатном поглощении. Исчезают не стены тихого сырого подвала, а сама концепция пространства, оставляя после себя лишь абсолютную, всепоглощающую Пустоту. Но это пустота — живая, дышащая, мыслящая.

[indent] Первым и единственным законом этого места становится Холод. Он проникает не через кожу, а будто возникает изнутри, кристаллизуя самую суть бытия, вымораживая память о тепле. Он тихий, неумолимый и древнее самых старых звёзд, но не причиняющий вреда — будто само тело, повинуясь глубоким инстинктам, подыгрывает ему, отказавшись от болевых рецепторов.

[indent] Воздух, густой и вязкий как смола, не переносит запахов в привычном понимании. Вместо них он несёт вкус: вкус праха забытых могил, остывшего металла метеоритов и сладковатую, тошнотворную терпкость гниющей материи, смутно напоминающей запахи сырой земли и чего-то древнего. пыльного, гниющего. Даже звук искажается, он давит на барабанные перепонки, заставляя их ловить то шёпот, исходящий не извне, то миллионы голосов, спрессованных в единый статичный гул. Гул распада, остывающих планет и кричащий безумный лепет существ, что плавают вокруг, обращённые в вечность. Под ногами ощущается мягкий и живой мицелий тьмы, обволакивающий, всасывающий, цепкий. Отто чувствует под ногами эту зыбкую, живую плоть Бездны. Она обволакивает его, всасывает, и это ощущение не кажется ему враждебным. Это — объятие. Объятие праматери, чрева Нуна, первозданного Хаоса, из которого родился когда-то остальной мир.  И теперь на плоти этой первой темноты стоят двое — дитя Ночи и потомок Тьмы, оба потомки изначального Мрака, что был до звёзд. Само время здесь течёт иными руслами, то растягиваясь в ледяную вечность, то сжимаясь в мгновенную вспышку.

[indent] Затем приходит Осознание. Не зрения, а иного чувства — прямого восприятия окружающего безумия. То, что должно было быть тьмой, для пробудившегося сознания предстаёт бледным, инвертированным миражом. Повсюду, в этом бледном не-свете, клубятся Тени. Но это не просто отсутствия света — это сгустки иной реальности, более плотной и чужеродной. Они струятся вдоль невидимых токов, обтекая путников, иногда ненадолго принимая знакомые очертания — измождённое лицо, извивающуюся кишку, руку с слишком длинными пальцами — лишь чтобы тут же рассыпаться в ничто. Они как эхо чужих мыслей, сны несуществующих созданий, клочья реальности, перемолотое и выплюнутые обратно в первородную Тьму. Отто видит в этом пейзаже не хаос, а сырую, необработанную материю мироздания. Эти бесформенные сгустки, эти тени, принимающие кошмарные очертания — не порождения зла, а фундаментальные кирпичики реальности.

[indent] Бесформенные просторы простираются во все стороны, лишённые горизонта и перспективы. Они колыхаются как протоплазма чудовищного, спящего существа, а из их субстанции то возникают, то расползалзаются в сгустки более плотного мрака — псевдоживотные, лишённые костей и симметрии, плывущие в безвоздушном океане. Вдалеке, в самых тёмных (то есть самых ярких в этом инверсном зрении) точках, клубятся вихри — слепые, яростные существа из чистой абстракции, вечно голодные, вечно жаждущие формы. Отто наблюдает за ними с клиническим интересом, как учёный наблюдает за бушующей стихией из безопасного укрытия. Его разум, отточенный доктриной Сутеха, не позволяет эмоциям затмить анализ. Он фиксирует всё: плотность субстанции, направление невидимых течений, паттерны движения теней. Это величайшее поле для исследований из всех, что он мог вообразить.

[indent] И сквозь всё это проступает ощущение незрячего, всеобъемлющего Взгляда. Огромного, холодного и бесконечно древнего, взирающего на них с безразличным любопытством, с каким ребёнок взирает на букашек в банке. Но это ощущение незрячего, всеобъемлющего Взгляда не давит, не подавляет — напротив, Отто чувствует себя наконец-то увиденным. Понятым. Он стоит в сердце Тьмы, откуда произошёл его род, избегающий губительного света, и его чёрная, застывшая кровь поёт в унисон с бесконечной, безмолвной песнью мироздания. Страх — ярмо смертных и тех вампиров, что цепляются за их жалкие подобия чувств. Он же испытывает лишь холодный, безмерный восторг познания.

[indent] — Вообразить? — отзывается Отто, отмечая отстранённо, что его собственный голос звучит странно: низкий, наложенный на себя, как запись с плёнки, прокрученной одновременно на двух скоростях. Он медленно поворачивает голову к Теодору, и в его угольных, бездонных глазах вспыхивают крошечные искры холодного белого золота — последние отголоски прежней сущности. — Нет. Никакая теория, никакой древний манускрипт не способен передать... тактильность небытия. Это подобно попытке описать слепому от рождения всю палитру заката.

[indent] Он разжимает пальцы, всё ещё сцепленные с рукой Теодора, и медленно проводит ладонью по воздуху. Тьма обтекает его руку как вода, живая и отзывчивая.

[indent] — Удел смертных — навешивать ярлыки на то, что превосходит их понимание, и называть это Адом. Страх — их единственный возможный ответ на величие, которого они не в силах постичь, — на его почерневших губах появляется нечто вроде улыбки — тонкая, почти неуловимая черта понимания и глубочайшего уважения. — Мы же, познавшие вкус вечности, оперируем иными категориями. Ты зовёшь это Бездной. Мои предки называли это Нун. Но какое значение имеют имена, данные тому, что лежит по ту сторону всякого нашего языка?

[indent] Отто вновь отворачивается, его взгляд скользит по бесформенным пейзажам, по клубящимся туманностям не-света, по слепым, вечно голодным вихрям на горизонте. Его лицо выражает не страх, а признательность существа, допущенного в святая святых.

[indent] — Неважно, какое слово мы пытаемся применить. Важно лишь то, что мы сейчас созерцаем фундамент бытия, стоим в самом сердце мироздания, которое старше мира, — Отто медленно выдыхает, и его дыхание не образует тумана, а растворяется в окружающей пустоте, становясь её частью. — Это прекрасно не вопреки своей ужасающей природе, а именно ею. Ибо в этом ужасе, в этом абсолютном отрицании всего тленного и знакомого, и заключена её истинная красота, — он делает паузу, вдыхая вкус векового праха и остывшей звёздной пыли. — И мы ощущаем это потому, что являемся потомками этой Тьмы, какими бы именами ни называли её или себя. И она узнаёт свою кровь в наших жилах. И я не могу испытывать ничего, кроме бесконечного уважения к ней. Она действительно прекрасна.

[indent] Он осознаёт опасность, исходящую от каждого сгустка тени, каждого шёпота и крика созданий вокруг — но наблюдает за Тьмой с холодным любопытством хирурга, вскрывающего тело живого бога. Отто не боится быть растерзанным — он благодарен за возможность лицезреть.

[indent] Теодор стоит неподвижно, слушая слова Отто, словно каждое из них — священное откровение, эхо его собственных мыслей, которые он так долго хранил в глубине души, не смея делиться ими с кем-либо. Глаза Ласомбра, полные тьмы, смотрят на союзника с обожанием — не с той слепой страстью, что свойственна смертным, но с глубокой, невыразимой благодарностью, которая переполняет его тёмное сердце. Если бы оно могло биться, оно бы выскочило из груди, разрываясь от этого переполняющего восторга; если бы он мог дышать, он бы задохнулся от чистоты момента, от гордости, от этой редкой гармонии душ, объединённых в поклонении перед лицом абсолютного. 

[indent] — Говоришь так, словно родился в этой тьме, — шепчет с трепетом Теодор. — И, возможно, так и есть. Суть всей тьмы, что существует, заключена здесь. И во мне. И в тебе. Ныне ты часть её, как родное дитя, возвратившееся в лоно родителя. Нун? Воистину, эта тьма родственна тебе, иначе бы разорвала тебя изнутри.

[indent] Он тянет руку, мягко, но настойчиво, и берёт ладонь Отто, которую тот отнял всего мгновение назад. Правила безопасности священны — проводник всегда должен держать руку ведомого, даже если ведомый ощущает себя в безопасности.

[indent] — Благодарю тебя, Отто. Долгое время — века, что тянулись как бесконечная ночь — не встречал я того, кто разделял бы восхищение моё Бездной, кто говорил бы именно то, что мыслю я о ней, без страха или отвращения, а с почтением и восторгом... Скажи, когда будешь готов покинуть сие место.

[indent] Теодор сжимает пальцы Отто крепче, выражая этим жестом заботу и единство, его глаза находят лицо союзника, полные того же холодного восторга, что и у него самого.

[indent] Отто не сразу отвечает. Его взгляд медленно скользит по колышущимся пейзажам инвертированного не-бытия, впитывая каждую деталь, каждый ток энергии, текущий по невидимым руслам. Его пальцы, всё ещё сцепленные с рукой Теодора, не разжимаются, но и не сжимаются сильнее. Они просто остаются на месте — точка контакта, якорь в бесконечно меняющемся потоке.

[indent] — Покинуть? — его голос, двойной и искажённый, звучит задумчиво, почти отвлечённо, будто он лишь повторяет чужое, малозначимое слово. — Спешить — участь тех, кто боится, что дверь закроется. Или тех, кто исчерпал всё, что может предложить это место.

[indent] Он наконец поворачивается к Теодору, склоняет голову чуть задумчив, его глаза сияют тем же немым благоговением. В них — не холодный расчёт, а глубокая, бездонная признательность существа, нашедшего не просто единомышленника, а кого-то словно родного, чьё понимание простирается так же глубоко, как и его собственное:

[indent] — Разве мы из их числа? Мы стоим в сердце всего сущего, — лёгкое движение его губ лишь отдалённо напоминает улыбку — это нечто намного больше, острая смесь любви, уважения, гордости, признательности. — Уходить сейчас... это всё равно что найти библиотеку всех знаний мира и, едва переступив порог, развернуться и уйти, удовлетворившись видом переплётов.

[indent] Теодор стоит неподвижно, его уголок губ тянется вверх, когда он слушает сетита, чьи слова эхом отзываются в его сознании, впитывая каждую интонацию, каждый оттенок в его искаженном голосе. И Теодор склоняет голову в согласии, не отводя взгляда от Отто, в его чёрных глазах вспыхивает огонь, который кажется теплее и глубже.

[indent] — Ты прав, — его голос становится чуть ниже и сокровеннее, словно приглашая к запретному таинству, что недоступно никому. — Сей миг — редкий дар в вечности, где я столь часто блуждал, неся бремя понимания Бездны, но в этом понимании был я одинок. И радуюсь наконец разделить сие знание с тобою.

[indent] Улыбка Теодора становится ещё более таинственной, тёмная аура, окружающая его, разрастается и окутывает его тенями ещё более плотными и явными, а над его головой собираются нити тьмы, образуя нимб. Он прикладывает свободную ладонь к своей груди, туда, где должно биться сердце и кивает.

[indent] — В сердце своём я желаю, чтобы время замерло, продлевая до бесконечности миг сей рядом с тобой, где каждое слово твоё — услада для слуха моего. Ты прекрасный творец, вдохновлённый тьмою, и я желаю творить с тобою. Но что?

[indent] — Нечто,  что было бы невозможно нигде больше, — голос Отто звучит как шелест древнего папируса, разворачиваемого в тишине склепа. — Знак. Ритуал. Откровение. Доказательство того, что воля, рождённая во Тьме, может переплестись с самой её тканью.

[indent] Его взгляд, полный холодного сияния, скользит с Теодора на окружающую их пульсирующую бесконечность. Императив Сутеха жжёт изнутри холодным пламенем. Собирай знания, ищи откровения в вере, опыте и тайнах, что старше мира и солнца над ним. Они стоят в сердце величайшей тайны и первородной Тьмы — Тьмы, которая была и Нуном, и Бездной, альфой и омегой. Саму лишь мысль о том, чтобы уйти сейчас, поддавшись сиюминутной цели, Отто видит величайшим предательством самого смысла его существования. Каждая молекула его нового, преображённого тела жаждет не бегства, а погружения. Насыщения. Он должен понять, прочувствовать, вкусить каждый миг.

[indent] И Теодор рядом с ним — воплощение иного аспекта этой Тьмы. И тогда в сознании Отто шепчет вторая природа, вшитая невидимой нитью в душу, настолько же естественная, насколько и незаметная для себя самого — инстинкт истинного сетита. Не разрушителя, но искусителя. Не совратителя ко злу, а в изначальном, библейском смысле — того, кто предлагает знание. Того, кто видит одержимость, трепет, страсть, жажду по родственной душе — и предлагает путь к её утолению. Это естественный, единственно верный способ взаимодействия с разумным существом. Не расчёт, а искренний, даже благоговейным порыв, чистое проявление его сути жреца. Отто видит трепет Теодора перед Бездной, его интеллектуальный голод, столь родственный его собственному, ощущаемый как собственный, и соблазняет его творить.

[indent] Потому что акт совместного творения будет высшей форма познания, самым глубоким откровением, какое только можно постичь здесь и сейчас. Это не ложь, а совершенная правда, поданная с ядовитой грацией змеи.

[indent] Отто делает шаг навстречу Теодору, и пространство вокруг них слегка изгибается, будто вода вокруг двух соприкасающихся камней.

[indent] — Там, в мире стен и плоти, мы лишь черпали крохи из чаши, и нам уже удалось невозможное — из наших сил родилось нечто новое, — голос Отто звучит приглушённо, словно он разговаривает не с Теодором, а с самой Тьмой, доверяя ей свои сокровенные мысли, и в нём нечто большее, чем просто уверенность. Слышится трепет. — Но то было подобно попытке нарисовать всю полноту ночи одной лишь угольной пылью. А здесь…

[indent] Отто замолкает, и в этой паузе — весь его немой восторг. Он не боится окружающей Тьмы — он впитывает безумную, инвертированную красоту Бездны,  благоговеет перед ней. Этот холод, эта безмолвная симфония распада и творения — вот истинный лик того, чему он поклонялся всю свою бессмертную жизнь. И теперь он стоит в самом её сердце.

[indent] — Здесь мы купаемся в самом источнике. Ты повелеваешь тенью. Я становлюсь ею. Ты заставляешь её явиться во всей мощи. Я позволяю ей стать абсолютно незримой. Мы подходим к одной стихии с противоположных сторон.

[indent] Он смотрит на Теодора, и в его взгляде — не просто расчёт, а глубокая, внезапная признательность. Признательность за то, что он нашёл того, кто понимает. Кто видит в этом Начале-И-Конце-Всего, в самом сердце Нуна, не ужас, а такое же великолепие.

[indent] — Что если нам попробовать сомкнуть эти два дара нашей крови не в противостоянии, а в синергии? — Отто предлагает это мягко, без нажима, как равный равному. — И создать новое знание. Прямо здесь. Прямо сейчас. Новый язык, на котором Тьма сможет говорить сама с собой через нас.

[indent] Ведь что может быть священнее для двух жрецов, чем создать не существовавший доселе алфавит, сплести из двух древних, враждующих диалектов Тьмы третий, неведомый никому? Как акт чистого творения, доступный лишь тем, кто познал самую суть своей силы и узнал её отражение в другом.

♫ The Right of Action — Saltillo ♫

[indent] Портал разверзается подобно ране в самой ткани мироздания — медленно и неотвратимо, словно невидимые пальцы разрывают завесу между мирами. Воздух содрогается и искажается, преломляется под невозможными углами, и сквозь этот разрыв проступает иной мир. Мир живых, замерший в янтаре замедленного времени, словно образец под стеклом музейной витрины — красивый, недостижимый и абсолютно чуждый.

[indent] Всё за гранью существует в оттенках серого. От жемчужно-белого, почти призрачного, до глубокого угольного, что граничит с абсолютной чернотой. Цвета переливаются и мерцают, дрожат и пульсируют, словно старая киноплёнка. Люди движутся там с вязкостью патоки — их жесты размазаны по секундам, их улыбки застыли на полпути к смеху, их тела изгибаются в танце так медленно, что каждое движение превращается в отдельный кадр вечности. Голоса растянуты в нечленораздельный гул, в басовый рокот, лишённый смысла и интонации. Неоновые вывески клуба пульсируют бледными призрачными всполохами — розовым фламинго, чьи очертания едва различимы в сером мареве. Дым от сигарет застыл извивающимися змеями в воздухе, каждое завихрение табачного дыма превратилось в скульптуру из тумана.

[indent] Отто стоит неподвижно у самого края разлома между мирами. Его ноги твёрдо упираются в мягкую, податливую субстанцию Бездны — ту самую плоть первородной Тьмы, что обволакивает его ступни с нежностью любовницы. Холод первородного Нуна обволакивает его тело словно шёлковый саван. Он просачивается под кожу, оседает в лёгких сладкой тяжестью забвения, струится по венам вместо втэ. Но это не дискомфорт — нет, это причастие. Каждая клетка его мёртвой плоти поёт в унисон с этим священным местом, резонирует на той же частоте, что и сама Бездна. С Нуном, что существовал прежде света и останется после угасания последней звезды во вселенной.

[indent] Отто чувствует себя дома. Впервые за десятилетия — столетие — нежизни он ощущает это всепоглощающее чувство принадлежности. Словно заблудший сын вернулся в отчий дом после долгих странствий по чужим землям. Словно жрец, изгнанный из храма, вновь переступил порог святилища и теперь стоит перед алтарём. В груди — там, где когда-то билось живое сердце, а теперь осталась лишь пустота — разливается тепло. Не физическое, но духовное. Тепло узнавания. Тепло любви. Потому что он жрец, он всегда был жрецом — даже когда притворялся доктором, когда надевал белый халат и склонялся над микроскопом, когда читал лекции студентам и публиковал статьи в научных журналах. Всё это лишь маски, аккуратно надетые на истинное лицо. Роли, сыгранные с должной убедительностью. Но под ними всегда скрывалась суть — суть того, кто служит Матери-Тьме не из страха и не из расчёта, но из любви. Из понимания. Из глубочайшего, непоколебимого, выжженного в самую душу знания, что здесь, в сердце небытия, покоится всё, что когда-либо имело значение.

[indent] И рядом с ним стоит Теодор. Дитя Ночи, познавший эту самую Тьму с иной стороны — не через служение Сутеху, но через поклонение самим теням, что скользят за спинами живых и мёртвых. Но он познал её так же глубоко, как и Отто. Их кровь смешалась в ритуальном круге — чёрная витэ ласомбры и столь же тёмная кровь Последователя Сета сплелись в единый узор так же, как изречение их воли каждого сплелось единую сеть намерений, а души — если у проклятых вообще остались души — резонируют на одной частоте, звучат в унисон, словно два камертона, настроенные на одну ноту.

[indent] Это редкость. Это священно. Это прекрасно в своей невозможности и неповторимости.

[indent] Отто наблюдает за серым миром за порталом с тихим восхищением исследователя, любующегося совершенной симметрией кристаллической решётки под микроскопом. С благоговением верующего, узревшего лик божества сквозь расступившиеся облака. С нежностью отца, смотрящего на своих детей — на тех смертных, что танцуют и смеются в своём коротком проблеске существования, не ведая, что их мир — лишь тонкая плёнка на поверхности бесконечного океана Тьмы.

[indent] И вот — движение.

[indent] Вор поворачивает голову. Медленно, так мучительно медленно, словно преодолевая сопротивление густого масла. Его взгляд скользит по клубу — по застывшим в танце телам, по силуэтам, размазанным в сером мареве, по собеседнику рядом с ним, чьё лицо искажено наполовину завершённой улыбкой. И останавливается на портале.

[indent] На Бездне, разверзшейся посреди танцпола.

[indent] На них — на двух фигурах, стоящих по ту сторону реальности.

[indent] Их взгляды встречаются. И в этом мгновении — целая вечность.

[indent] Отто не моргает. Он замирает абсолютно неподвижно, и только лёгкая улыбка начинает медленно расползаться по его губам. Его глаза — угольные, бездонные, поглощающие любой падающий на них свет — начинают меняться, почти незаметно, словно один образ накладывается на другой через полупрозрачную кальку. Зрачок вытягивается — из круглого превращается в вертикальную щель, в прорезь, в змеиный разрез. И на мгновение — или на вечность, потому что время здесь течёт по иным законам — в глазницах Последователя Сета горят два вертикальных змеиных зрачка. Белое золото холодных древних, как сама Тьма, глаз. Взгляд искусителя, взгляд того самого Змея, что обещал знание взамен на невинность. Взгляд того, кто знает все тайны мироздания — и каждую трещину в фундаменте реальности — и готов щедро поделиться ими с тем, кто осмелится протянуть руку и взять плод с древа познания.

[indent] Губы Отто медленно, плавно, с нежностью любящего родителя, склонившегося над колыбелью младенца, растягиваются в улыбке. Не оскал хищника и не усмешка триумфатора. Улыбка. Мягкая, почти стеснительная, приглашающая и обещающая одновременно. Обещающая покой после долгих странствий, понимание после века заблуждений, откровение после жизни во тьме невежества. Улыбка жреца, узревшего заблудшую душу, бредущую впотьмах — и протягивающего ей руку, чтобы вывести к свету истинного знания. Или, точнее, к Тьме истинного понимания.

[indent] Отто поднимает руку. Медленно, грациозно, каждое движение выверено до миллиметра, отточено годами ритуальной практики, пропитано священным смыслом и очарованием силы крови. Это не просто жест — это приглашение. Пальцы изгибаются в манящем жесте — подойди же, ступай, войди в лоно матери-Тьмы, что породила всех нас и примет всех обратно в свои объятия.

[indent] И Тьма отзывается на призыв своего жреца.

[indent] Тени вокруг запястья Отто оживают. Они приходят в движение — медленное, извивающееся, гипнотическое. Они обвивают его руку нежно и жадно одновременно, из клубящейся субстанции небытия формируются змеиные тела: извивающиеся, гибкие, лишённые чешуи и костей, но обладающие той плавной, текучей грацией хищников, что не знают поражений. Их головы вздымаются, поворачиваются в сторону портала, и пасти раскрываются беззвучно — обнажая ряды игольчатых клыков из сгущённого мрака, из застывшей тьмы, заточенной до остроты бритвы. С кончиков этих клыков срываются капли. Не яда, но жидкой тьмы, субстанции самого Нуна, сконденсированной до почти осязаемой формы, до вязкой черноты, что гуще смолы и холоднее льда. И капли взлетают вверх. Не падают вниз, подчиняясь гравитации и законам физики. Они взмывают к невидимому потолку пустоты, к чёрному небу без звёзд и созвездий, прочерчивая в воздухе тонкие нити траекторий. Потому что здесь — в сердце Нуна, в чреве первородной Тьмы — законы смертного мира не имеют власти. Гравитация, энтропия, причинность — всё это жалкие ограничения, наложенные на реальность в момент её создания. Но Бездна существовала до создания — она старше всех правил другого мира.

[indent] Губы Отто движутся беззвучно. Они формируют слова на языке кемета, минуя уши, минуя разум, вонзаясь прямо в подсознание: в ночь, в который вкусишь плод древа познания, откроются глаза твои, и ты будешь как бог, знающий добро и зло, знающий жизнь и смерть, знающий начало и конец всего сущего.

Это не угроза и не приказ. Это обещание, от которого невозможно отказаться. Искушение, выкованное из самой сути природы — из жажды знать больше, видеть дальше, понимать глубже. Потому что каждая душа жаждет познания сильнее, чем пищи или воды. Каждый разумный ум тянется к запретному с неодолимой силой гравитации чёрной дыры. А Отто в этот момент — воплощение этого соблазна, облечённый в мёртвую плоть. Он не предлагает книгу — этот жалкий клочок переплетённой бумаги, исписанный чернилами из сажи и крови. Он предлагает Знание. Истинное. Абсолютное. То самое знание, что скрывается за завесой обыденной реальности, что лежит в основании мироздания, что древнее богов и переживёт вселенную.

[indent] Вор делает шаг. Один. Его нога поднимается — медленно, словно двигаясь сквозь густой туман — и опускается. Пересекает границу портала. Ступня касается поверхности Бездны, и мир вокруг него содрогается, как вода в озере при падении камня. Серый мир клуба искажается, преломляется, дрожит. Тело сородича-вора входит в контакт с первородной Тьмой, и плоть инстинктивно вздрагивает — каждая клетка кричит о неправильности окружения, о том, что здесь не должно быть незваного гостя, что здесь царит лишь распад и забвение. Но разум — разум уже пойман. Зачарован. Одурманен обещаниями, что шепчет улыбающийся жрец с змеиными глазами.

[indent] Второй шаг.

[indent] Вор полностью переступает порог. Его фигура теперь существует целиком в Бездне, а за его спиной мир живых продолжает существовать в своём замедленном сером танце — люди двигаются, музыка играет, огни мерцают. Но теперь между ним и тем миром разверзается что-то ещё.

[indent] Тени начинают выползать из глубин.

[indent] Они просачиваются сквозь портал в обратном направлении — устремляются в мир плоти, крови и тепла словно голодные волки, учуявшие запах свежего мяса. Их силуэты текучи и нестабильны, лишены постоянной формы. Они постоянно меняются: то сжимаются в гуманоидные очертания с непропорционально длинными конечностями и пальцами, что заканчиваются когтями из застывшей тьмы; то расползаются призрачными щупальцами, словно морские хищники, обитающие на дне океанской бездны; то обращаются в клубок извивающихся змей, сплетённых из отсутствия света, из субстанции небытия. Их пасти раскрываются беззвучными воплями голода — голода, что копился целую вечность, что никогда не может быть утолён полностью, что является самой сутью их существования. Они чувствуют живую плоть за порогом — тёплую, пульсирующую, насыщенную жизненной энергией, которой здесь, в царстве распада и тления, нет и не может быть по определению.

[indent] Сородич делает третий шаг — и теперь стоит теперь полностью в Бездне. Страницы украденной книги, торчащие из кармана его пальто, слегка шелестят — хотя ветра здесь не существует и быть не может. Будто сама Тьма с любопытством обнюхивает этот трофей, пытаясь понять, что в нём такого ценного, ради чего два её дитя не разорвали глотки, а напротив протянули руку друг другу.

[indent] За спиной вора портал начинает меркнуть. Свечение серого мира — если это можно назвать свечением — постепенно угасает. Но он не закрывается, ещё нет. Потому что портал не просто открывает дверь между мирами — он вырывает кусок реальности. Проглатывает его, аннигилирует небольшой фрагмент клуба, стирая его из ткани мироздания и перенося сюда, в чрево Бездны. Несколько квадратных метров танцпола, угол бара со стеклянными полками, край дивана, обитого красным бархатом.

[indent] И людей. Смертных — живых, дышащих, с бьющимися сердцами и горячей кровью в венах. Людей, которые секунду назад танцевали под пульсирующую музыку, пили дорогие коктейли, смеялись над остротами друзей — и которые теперь, мгновенно, без предупреждения, без перехода, оказались здесь, в месте, где не должно быть жизни.

[indent] Время для них возвращается к нормальной скорости. Замедленная съёмка обрывается резко, словно плёнку разрезали ножницами. И паника взрывается мгновенно. Пронзительные, животные крики раздирают на мгновение холодную тишину Бездны. Они эхом отражаются от невидимых стен пустоты, множатся, накладываются друг на друга, превращаясь в какофонию ужаса. Люди мечутся — спотыкаются о собственные ноги, наталкиваются друг на друга, падают на колени. Руки царапают невидимый пол, пытаясь нащупать хоть что-то знакомое, хоть какую-то опору в мире, где не существует привычных ориентиров. Где нет верха и низа. Где нет света и тьмы в их понимании. Где есть только Тьма — абсолютная, всепоглощающая, безграничная.

[indent] И тени набрасываются на них и — пожирают с жадностью хищников, учуявших кровь после долгой голодовки. С неумолимостью эрозии, стирающей камень в песок. Первая жертва — девушка в блестящем коротком платье цвета фуксии — открывает рот, чтобы закричать. Её губы растягиваются, обнажая белые зубы, язык изгибается, чтобы сформировать звук. И кожа на её лице слезает. Не разрывается кровавыми лоскутами, не отваливается гниющими кусками, а соскальзывает ровными пластами, словно мокрая бумага. Плавно, даже изящно, обнажая алые мышцы под ней — блестящие, влажные, пронизанные белыми сухожилиями и жёлтой подкожной клетчаткой. Мышцы распадаются следом — мясо отваливается лохмотьями, будто сгнившая ткань. Волокна разрываются, распускаются, превращаются в бесформенную массу, и под ними проступает белизна костей — идеально гладкий череп, с пустыми глазницами и оскаленными челюстями. Кости трескаются — звук похож на ломающиеся ветки сухого дерева — сухой, резкий, окончательный. Они рассыпаются, превращаются в белый порошок, в костяную пыль, в пепел. А пепел растворяется в воздухе, словно дым от погасшей свечи.

[indent] И из этого облака распада, из праха плоти, крови и костей, формируется новое существо — новорождённая тень. Бесформенная, колышущаяся, лишённая индивидуальности. Она стонет — тихо, протяжно, с безутешной тоской существа, что больше не помнит, кем оно было мгновение назад.

[indent] То же самое происходит с остальными людьми. Процесс распространяется волной — от одного смертного к другому, словно цепная реакция, словно домино. Десять человек. Двадцать. Может быть, больше — Отто не считает, в этом нет необходимости. Все они за долю секунды проходят путь от живой дышащей плоти до теневого силуэта. От существования к небытию. От смертности к бессмертию. Нун не щади, не знает милосердия, просто поглощает — превращает живое в мёртвое, а мёртвое во мрак. Это не жестокость и не злоба. Это просто природа этого места, такая же естественная, как гравитация или течение времени в мире живых.

[indent] Отто наблюдает за этим процессом с клиническим интересом учёного, изучающего реакцию в пробирке, и с благоговением жреца, присутствующего при священном таинстве причастия. Потому что это оно и есть — смертные возвращаются в лоно Тьмы, что породила всё сущее и примет всё обратно в свои объятия. Их индивидуальности стираются, но сами они не исчезают — они становятся частью чего-то большего. Частью Нуна, частью вечности.

[indent] Это прекрасно в своей ужасающей неизбежности.

[indent] Портал меркнет окончательно. Свечение серого мира угасает словно задуваемая свеча. Щель между реальностями сжимается до тонкой линии, потом до точки, потом исчезает совсем. Последнее, что видно за пределами Бездны — бегущие фигуры смертных, которым посчастливилось не оказаться в зоне портала. Их безмолвные крики, растянутые замедленным временем. Их ужас, застывший на искажённых лицах.

[indent] А потом — ничего.

[indent] Только Бездна. Холодная. Вечная. Безграничная. Совершенная в своей пустоте. И посреди неё стоят две фигуры — жреца и пастыря, змея и сторожа. Два аспекта одной и той же Тьмы, что существовала прежде света. А между ними — вор. Одинокий, потерянный, очарованный. С книгой в кармане и пустотой в глазах.

[indent] Отто медленно поворачивается к Теодору. Движение плавное, почти ритуальное — поворот головы, потом плеч, потом всего тела. Змеиные зрачки исчезают, растворяются, уступая место обычным угольным глазам. Но улыбка остаётся — мягкая, доброжелательная, почти любовная. В груди Отто всё ещё пульсирует это странное тепло — чувство правильности, завершённости, священного триумфа.

[indent] Его голос — двойной, искажённый эхом Бездны, но удивительно спокойный — нарушает тишину небытия. Слова медленно формируются на губах:

[indent] — Какая кара ожидает вора, мой пастырь?