1889 год, Бордо.

Кровь тёплой рекой стекала по ладони. Пальцы слабо дрогнули, едва удерживая рукоять кинжала, но сил сжать его не осталось. Скольжение стали внутри — глухое, болезненное, будто железный зуб скребёт по кости. Маркус выдохнул и попытался выпрямиться, но спина встретила стену. Холодную, шероховатую. Неприятную. Как они.

— Не злись, — голос, знакомый до отвращения, скользнул по комнате, и он с трудом поднял взгляд.

Тонкие пальцы предателя аккуратно вытирали кровь с рукояти. Чужую. Его. Маркус не сразу понял, кому принадлежит эта кровь — всё ещё пытался сдержаться, цепляться за стены сознания, удерживать себя на грани. Он знал, что соскользнёт в темноту, но что-то внутри отказывалось принять неизбежное.

— Ничего личного. Ты должен понять.

Понять? Он рассмеялся. Сухо, глухо, надрывно.

Понять…

Он потерял слишком много, чтобы оставить это позади. Семью. Веру. Будущее, которое раскрашивал в мыслях золотыми бликами, искусно плетя свою судьбу, как отточенный до совершенства узор на тонкой ткани. Маркус Джованни никогда не играл в проигрышную партию. Он ставил ставки, он шёл вперёд. Но сейчас… Сейчас он понял, что лишился не только прошлого, но и завтрашнего дня.

Его предали.

— Ты правда думаешь, что это конец? — Голос прозвучал хрипло, но он всё же сказал это, позволил словам проскользнуть между пересохших губ.

Предатель улыбнулся.

— Для тебя — да.

Сталь вышла из его тела медленно, с хлюпающим звуком, который отозвался тупой болью где-то в груди. Кто-то сильный, с цепкими пальцами, сжал его за плечи и рванул вниз, прижимая к полу. Ещё одно лицо, размытое, безымянное, замелькало перед глазами. А потом резкая, пронизывающая боли в груди — кол, вонзённый точно в сердце.

Маркус хотел закричать, но тьма уже окутывала его, вязкая и неумолимая. Они не позволили ему двигаться. Верёвки, обвившие руки и ноги, не оставили шансов даже на рефлекторное дергание. Он был пойман, скован и брошен во тьму.

Последнее, что он увидел, прежде чем провалиться в холодную, беспросветную темноту, — это их глаза.

Их трусливые лживые глаза.

Отредактировано Markus Stidda (12 марта 11:00)

Темнота давила. Она была густая и вязкая, заполняя собой всё вокруг, как вода, в которую погружаешься слишком глубоко. В её бездне не было ничего, кроме холодного молчания, но даже в этой тени, где всё исчезало, что-то оставалось живым. Голод. Он не утихал. Не становился слабее. Он затаился в глубинах сознания, словно зверь, поджидающий момент, чтобы прыгнуть. Он ждал.

Первая капля vitae коснулась его языка. Вкус был резким, металлическим, как обжигающий огонь. Зверь внутри встрепенулся, но этого было слишком мало. Он знал, что впереди будет больше. Капля за каплей, мучительно медленно, но терпеливо. Жажда разгоралась, переполняя его. Он не мог пошевелиться, но ощущал, как каждое прикосновение vitae делает его чуть сильнее. Он бы рванулся, если б мог. Вцепился бы в источник, разорвал бы кожу, пил бы, пока кровь не наполнила до краёв.

Но тело не слушалось.

Ночь за ночью всё повторялось. Кто-то склонялся над ним, кто-то кормил его. Он не видел лица, но помнил запах и прикосновения.

***

Острая боль в груди вспыхнула и исчезла, как молния. Лёд, сковывавший конечности, растаял, и голод накрыл, захлестнув с головой. Воздух был пропитан запахом крови — свежей, живой. Этот запах оглушал его, заставляя инстинкты вырываться на свободу.

Перед ним стояли двое.

Один — его кормил. Vitae всё ещё пульсировала в его жилах, узнаваемая и манящая.

Второй — человек. Его сердце билось в груди быстро, громко и слишком близко.

Маркус дёрнулся. Тело всё ещё было слабо и плохо поддавалось воле, но голод был сильнее. Цепкие пальцы схватили ткань одежды, сжали хрупкое плечо. Зверь не думал, не останавливался. Движение — и вот он уже вжимает её в себя, её шея — так близко. Клыки разрывают кожу, и жидкий огонь хлещет в горло. Вкус крови ударил в голову, мгновенно пробуждая каждую клетку его тела.

Скоро, слишком скоро, Маркус отбросил её, как тряпичную куклу. Тело безжизненно шлёпнулось на землю, не оставив ни малейшего следа сопротивления. Мало. Голод продолжал разрывать его изнутри, бешено сжимал сердце, вкручивался в каждую клетку, не давая ни малейшего спуска. Его глаза горели, как пламя, и он дико заозирался вокруг. Он искал. Искал ещё одну жертву, источник, который мог бы утолить этот адский голод.

Маркус издал хриплый, почти звериный вой, устремившись к Теодору. Он попытался вцепиться в него, как дикая тварь, не обращая внимания на всё остальное. Он был поглощён только одним — жаждой крови.

Отредактировано Markus Stidda (19 марта 23:41)

Маркус чувствовал, как ярость кипела в его жилах, как Зверь гнал его вперёд, не оставляя ни секунды на размышления. Мир сузился до одного — клыки, рвущие плоть, тёплая vitae, разжигающая новый пожар внутри. Он не слышал ничего, кроме яростного гула в голове, не видел ничего, кроме Теодора, который теперь был следующим источником крови.

Но слова.

Глухим, далёким эхом они проникли сквозь пелену жажды.

"Это я, Теодор. Ты не помнишь меня?"

Имя звучало знакомо, болезненно знакомо. Как вспышка — образ чьей-то тени, чей-то голос, смех, вечность, заключённая в мгновении. Маркус замер.

Теодор говорил. Его голос был ровным, но в нём сквозила напряжённость и настороженность. Он держал кол перед собой, и даже сквозь туман бешенства Маркус осознавал угрозу. Теодор не боялся. Не должен был бояться.

"Ты уже убил жертву, Зверь должен был насытиться!"

Но Зверь не знал насыщения.

Маркус снова зарычал, чувствуя, как волна голода вновь накрывает его, почти заставляя прыгнуть, вновь вырваться из этого оцепенения. Но внезапно — запах.

Запах vitae.

Его взор метнулся вниз — к раскрытой ладони Теодора, к алой крови, стекающей с запястья и заманчиво блестевшей в полумраке склепа.

"Я дам тебе больше крови."

Слова звучали в его сознании, смягчая звериную ярость, но только слегка. Голод выл в ответ, скручивал нутро. Он чувствовал, как из груди вырывается болезненный, сдавленный рык.

Он знал, чего хочет.

"Только, пожалуйста, не кусайся... твой Поцелуй болезненный."

Смешно. Ещё несколько мгновений назад Маркус разорвал бы его горло, не задумываясь. Но что-то в этих словах заставило его замереть.

Клыки все еще жаждали вонзиться в плоть, но Маркус взял его руку так, как будто держал что-то хрупкое, почти драгоценное. Его пальцы сжались, вцепившись в запястье, и губы прижались к ране.

Первые капли vitae обожгли язык. Сильная. Густая. Полная могущества. Она разлилась в его теле, смыла с разума кровавый туман, заполняя фрагментами памяти.

Он вспоминал.

Маркус зажмурился, глухо простонав, пока кровь заполняла его, пока в сознании рушились стены безумия, уступая место пониманию.

Он выпустил руку Теодора, тяжело дыша, чувствуя, как по телу расходится сила. Открыл глаза.

Теперь он действительно видел его.

- Теодор... – голос прозвучал хрипло, но уже не звериным рыком, а его собственным тоном. – Чёрт...

Он сделал шаг назад, глаза скользнули к телу в углу склепа, безжизненному и пустому.

– Чёрт...

Отредактировано Markus Stidda (26 марта 23:40)

Маркус молчал. Слова Теодора стекали в его сознание, как капли дождя по пыльному стеклу, смывая налёт забытья и ярости, оставляя после себя лишь горькую ясность. Он стоял, тяжело дыша, будто вернулся с той стороны, где нет ни имен, ни лиц, ни времени — только тьма и голод.
Он смотрел на Теодора, как на единственное знакомое в этом мире, и чувствовал, как в груди — там, где сердце давно замерло, — скребётся что-то, почти человеческое. Привязанность? Благодарность? Или, может быть, страх.

— Ты… — Маркус провёл рукой по лицу, как будто хотел стереть с себя всё случившееся, — ты не должен был этого делать.

Голос его был хриплым, почти сорванным, но в нём не было прежней звериной злобы. Только усталость и ускользающая горечь. Он опустил глаза на запястье Теодора, теперь уже скрытое под манжетом, и вздохнул. Маркус хотел бы сказать ещё что-то, но слова застряли где-то между глоткой и сердцем. Эта сцена — он, дрожащий и измождённый, в лохмотьях, с кровью друга на губах — была невыносима. Для Джованни это было хуже смерти. Он не просил помощи. Никогда. Он не позволял себе быть слабым. Никому. Особенно перед ним.

Маркус не мог произнести вслух, что именно в этом и была вся суть — в том, что это был Теодор. И от этого всё становилось в разы хуже.
Он закрыл глаза и выдохнул, как будто этот выдох мог вернуть часть достоинства. Лёд рассудка медленно покрывал взбудораженную плоть, и в этой хрупкой трезвости начали возвращаться воспоминания. Неясные, обрывочные, как страницы книги, которая долго лежала в огне.

— Шестьдесят лет, — повторил он. — Чёрт. Весь мир успел сменить кожу… а я остался в гнилом саване.

Маркус выпрямился, и в его взгляде на мгновение мелькнуло нечто прежнее — холодный разум, сила, достоинство, пусть и скрытые под слоями забвения.

— Ты спрашиваешь, как меня угораздило? — Начал он ровным, будто пересказывал старую хронику, голосом. Но в этой сдержанности слышалась напряжённость — как будто скрипка вот-вот лопнет от натяжения струны. — Когда ты уехал, всё стало расползаться по швам. Те, кого я считал союзниками, стали отводить глаза. Шёпоты за спиной, взгляды, раньше приветливые — теперь скользили мимо, будто меня не существовало.

Он чуть усмехнулся — коротко, с холодной насмешкой.

— Я чувствовал: что-то не так. Неправильно. Но отмахивался. Я же Джованни, не так ли? Меня это не касается.

Он опустил глаза на руки, потом вновь поднял взгляд.

— Маттео рассчитал всё блестяще. Ни крови, ни скандала. Он не потребовал моей смерти — он просто убедил остальных, что я стал… неудобен. Опасен. И что с этим лучше не спорить.

Небольшая пауза.

— Меня не уничтожили. Меня — законсервировали. Как вещь. Как компромат, — Он выдохнул — чуть слышно, но в этом выдохе сквозило презрение. — Они не просто убили меня, Теодор. Они спрятали. Спрятали, как грязную тайну. Чтобы я не мог даже умереть как подобает. Без славы, без поединка, без даже проклятой агонии. Только пустота.

Слова резали воздух, сдержанные, но наполненные горечью, обидой и тем особым презрением, которое будто бы накопилось с годами молчания и одиночества. Он выпрямился, и в его осанке промелькнула та самая сила, что когда-то заставляла говорить о нём с уважением и с опаской.

— А теперь я просыпаюсь в разорванной одежде, в склепе, с привкусом твоей крови на губах… Теодор, как бы это ни звучало, я бы не отказался принять ванну. Желательно — кипяток, с лавандой, если найдётся. И потом — одежда. Или хоть что-то, что не выглядит так, будто я вылез из собственной могилы.

Он посмотрел на друга пристальнее, чуть мягче: взгляд всё ещё цепкий, но уже без прежней враждебности. В нём чувствовалась ирония — слабая, едва-едва, но она была. За ней — усталость, пронесённая сквозь неизвестно сколько лет запертого ничто.

— Спасибо. Я знаю, ты не должен был. Но ты всё равно сделал. И я это запомню.

На секунду в его глазах вспыхнул огонёк — едва уловимый, упрямый, прежний. Что-то из той жизни, которую он помнил лучше, чем хотел бы. Что-то из себя самого — того, кем он когда-то был и, возможно, ещё мог стать.

— Я справлюсь. Найду союзников. Поднимусь снова. Джованни не исчезают. Мы возвращаемся… когда время готово.

Он сделал паузу. Кажется, впервые за всё это время позволил себе замешкаться — не физически, нет, а внутренне. Мысль, которую он собирался озвучить, явно была не импульсивной, но тяжёлой.

— А ты? Ты и правда собирался уйти, не объяснив, где был всё это время?  —  Маркус с удивлением фыркнул. —  Совсем не изменился. Всё ещё говоришь, будто бы тебе всё равно, но я чувствую — тебе не всё равно. Ведь я здесь — благодаря тебе. Только тебе.

Он не ждал ответа. И всё же — оставил пространство для него, как человек, привыкший слушать даже тишину.

Маркус слушал, не перебивая. Каждое слово Теодора, каждое его движение отзывалось эхом в груди — не биением, нет, ведь сердце его мертво, — но вибрацией, болезненно узнаваемой, будто оживала старая рана, забытая, но не затянувшаяся. Он не отстранился, когда пальцы друга коснулись его лица. Он и не мог.

Слова молитвы, произнесённые нараспев, легли на кожу, как пепел с небес. Это было благословение и приговор, прощание и прикосновение, от которого тело откликается воспоминанием о живом. Так много чувств — в его голосе, во взгляде, в том, как он поправлял порванную ткань, — и всё это обрамлено холодной маской «Пастора». Ужасного титула, за которым всё ещё прятался тот, кто когда-то смеялся рядом с ним, кто делил с ним кровь, ночь, победы и грехи.

Маркус медленно поднял руку и сжал запястье Теодора. Не грубо — нет. Почти ласково. В этом жесте было всё: отголоски боли, жажда ответов, желание удержать хоть что-то настоящее. Его голос, когда он заговорил, был низким, охрипшим, будто он говорил сквозь гробовую землю.

— Тогда почему ты всё ещё здесь?

Он смотрел на него, в упор, с таким выражением, будто хотел прожечь глазами сквозь личину, которой Теодор пытался укрыться.

— Ты говоришь, что дверь закрыта, но сам оставил её приоткрытой. Ты говоришь, что тот, кого я знал, мёртв — но вот он, стоит передо мной. Его голос, его руки, его выбор. Это не монстр. Возможно — сломанный, возможно — изменённый… но не исчезнувший.

Маркус подошёл ближе, пока между ними не осталось почти никакого расстояния. Он чувствовал лёгкий аромат крови — своей и чужой, запах земли, сырости, гнили, но ему было все равно, он смотрел лишь на Теодора.

— Тьма не гасит свет, Тео. Она просто заставляет его ярче гореть, если есть, кому зажечь. Ты пришёл. Ты помог. И сейчас ты хочешь уйти, оставив меня с привкусом твоих слов на губах. Ты и правда считаешь, что этого правильно?

Он провёл пальцами по его скуле, как бы запоминая изгиб лица, которое не видел много лет. Пальцы дрожали едва заметно — не от страха, а от переполняющего ощущения чего-то большего. И невозможного.

— Ты — единственный якорь, который у меня остался. И если ты отпустишь… мне будет всё равно, кто я. Джованни, призрак, чудовище. Я не удерживаю тебя. Но если уйдёшь — уходи честно. Не с этой маской на лице. Не лги мне тем, что хочешь защищать. Мы давно перешли ту грань, где ложь спасает.

Маркус подошёл ещё ближе, не желая давать Теодору пространство — и выбор. Он был не готов отпустить его, как бы не храбрился, и не готов был расстаться. На мгновение воздух между ними казался пропитан напряжением. Он мог бы чувствовал его дыхание, будь они живы, мог бы представить биение сердца, пусть оно и было мёртво. Еще чуть-чуть и их губы  соприкоснутся.

— Иди, если должен. Но лучше останься. Даже если на один вечер. Твой гуль ведь не будет болтать.

Самообман опасен — Маркус всегда был жаден до счастья.

Маркус усмехнулся — горько, вымученно, безрадостно. Он стоял, глядя в пустоту, где мгновение назад был Теодор, и молчал ровно столько, сколько требовалось, чтобы подавить желание броситься следом.

Но, увы, не все желания подвластны разуму.

— Прощай? — переспросил он вслух, обращаясь уже к пустоте. — Как банально. Как по-Теодоровски. Торжественно уйти, как будто это что-то значит.

Он сделал шаг вперёд — не за ним, а просто вперёд, чтобы говорить громче. Чтобы слова точно дошли до того, кто так спешил уйти, но не закрыл за собой дверь.

— Ты говоришь, что стал тенью. Что освободился. Тогда почему дрожали твои пальцы, когда касались меня? Почему ты останавливался? — голос Маркуса стал жёстче, колючее, будто каждое слово было лезвием, которым он рассекает старую ложь. — Знаешь, кто действительно свободен? Тот, кто не смотрит назад. А ты, Тео, весь путь сюда шёл спиной вперёд, хватаясь за прошлое, которое якобы отпустил.

Он рассмеялся — низко, хрипло, без следа веселья.

— Советовать мне «забыть»? Ты? После всего? Ты, чьи губы шептали моё имя, будто молитву? Ты, кто спас меня, чтобы потом бросить, как ошибку? Нет, Тео. Ты пришёл не чтобы попрощаться. Ты пришёл проверить, горит ли ещё тот огонь, что ты сам зажёг. И он горит. Обжёгся? Доволен?

Он внезапно оказался перед ним. Неясно — вернулся ли Теодор, или Маркус догнал его, но между ними больше не было расстояния. Ни одного слова — и Маркус наклонился, впился в его губы с почти яростной нежностью.

Это был не просто поцелуй. Это было вторжение, исповедь, вызов. И — дар.

Во время поцелуя Маркус прижал Теодора к себе, и, не размыкая губ, чуть склонился, едва слышно зарычал, — и его клык прорвал внутреннюю сторону губы, остро и намеренно. Кровь хлынула в их поцелуй — не его, нет, их общей крови, и он намеренно позволил ей коснуться языка Теодора, проникнуть глубже. Этот вкус — уже знакомый, но теперь с привкусом Маркуса. С привкусом дома, которого больше нет. С привкусом его выбора.

Когда он отстранился, глаза Маркуса были затуманены — не страстью, а чем-то более древним. Тем, что нельзя назвать иначе, как жертвой.

— Вот. Возьми. Я не прошу. Я не умоляю. Я делюсь. Чтобы ты знал: это не просто связь. Это — память. Обеты. Грех. Любовь. Ненависть. Всё то, от чего ты так бежишь.

Он отступил на шаг, и его плечи поникли, как у воина, потерявшего бой, но не честь.

— Уходи, если не можешь иначе. Сотри следы, сотри имя, забудь — если сможешь. Я не буду тебе якорем. Я стану морем. Таким, в которое больше не захочется возвращаться.

Он облизнул губу, с которой медленно стекала алая капля — чужая, но уже родная. И добавил, почти шёпотом, как приговор:

— Ты не стал чудовищем, Тео. Ты стал трусом, — с этими словами Маркус развернулся, не дожидаясь ответа.

Он сделал шаг, другой, и только тогда понял, насколько тяжел каждый из них. Насколько всё в нём дрожит — не от злости, а от бессилия.

Потому что, может быть, трус — это он.

Потому что он был готов встать на колени. Готов умолять. Готов унижаться, только бы не остаться один. Он, Джованни, некромант, хищник, — и всё равно, в глубине, смертельно боялся одиночества, как ребёнок, брошенный во тьме.

Реальность оказалась слишком жестокой. Слишком равнодушной. Всё, что он строил, всё, во что верил, разлеталось вдребезги. Друзья предавали. Враги побеждали. Те, кто клялся, исчезали. И оставаться одному было невыносимо.

Верить другим — ещё страшнее. Но Теодор... Теодор пришёл. Теодор спас. Теодор был якорем, в который хотелось верить, несмотря ни на что.

И теперь он тоже уходил. Рвал последнюю нитку.

Маркус остановился, опустив голову. Он не плакал. Но ощущение было такое, будто внутри что-то медленно трескалось и умирало. Окончательно. Зачем Теодор вообще его вернул?

Маркус не обернулся, даже когда шаги Теодора растворились в гулкой тишине склепа. Он стоял, как выброшенная на берег ракушка — пустой внутри, всё ещё красивый снаружи.

Он вытер рот тыльной стороной ладони, глядя на алую кровь, засохшую в уголке губ. Его кровь. Их кровь. Какой жестокий символ утраты — отдать частицу себя тому, кто стал чужим.

Он шёл медленно, будто каждый шаг по катакомбам забивал гвоздь в крышку собственного гроба. Теодор не поднял руку. Не обнял. Не подал ни малейшего знака: в нём не осталось и капли прежнего тепла.

Шестьдесят лет… Для него — вечность. Для Маркуса — вчера.

“Попробуй прожить без меня столько,” — эхом отдалось в висках. Он проживёт. Конечно проживёт. Он же уже умирал. Что ему теперь — просто пожить ещё?

Он направился к вилле, где когда-то скрывался Тео — слишком людской и яркой снаружи, пугающе пустой внутри. Теодор сказал, что Маркус может использовать это место. Маркус решил принять предложение.

Он вошёл без стука, словно возвращался туда, где его уже никто не ждёт. Сел на край кресла, провёл рукой по подлокотнику, будто проверяя — не иллюзия ли это.

Он почти терялся в глубине просторной гостиной — среди чужих диванов, слишком новых книг и неестественно чистых поверхностей. Всё это было частью маски, которую Теодор носил среди смертных. Антураж, равнодушный к боли. Словно не было всех этих пафосных разговоров, поцелуев, крови. Будто он не вампир, не некромант, не изгнанник, а просто усталый человек, у которого опять ничего не вышло.

Теодор сказал, что всё это — просто узы. Не любовь. Не выбор. Химия. Инстинкт. Случайность. Будто Маркус сам хотел чувствовать именно к нему — именно так, именно столько.

Он не знал, сколько просидел в тени. Ни о чём не думал. Или думал — слишком много, чтобы разобрать по частям. Только ощущение: всё, что держалось на последней нити, наконец-то порвалось.