В это время воздух в церкви густел от аромата ладана и воска, смешанного с едва уловимым металлическим запахом крови. Теодор был погружён в свой каждодневный ритуал, который он проводил в начале ночи. Он связывался с Бездной не потому что ему всякий раз было что-то от неё нужно, но потому что она влекла его, притягивала, как грудь матери притягивает младенца. Он хотел слышать её ужасающий шёпот, хотел чувствовать её холод, хотел касаться её ощутимой мокрой тьмы, которая заползала под его кожу и струилась по его венам, оплетая паутиной теней и шёпотов. Его пальцы, холодные и бледные, двигались в сложных жестах, рисуя чёрной кровью символы на полу, пока его разум нырял в бездонную пропасть, где эхо отголосков забытых душ копошилось в его сознании. Он призывал силу, что таилась в глубинах, силу, что позволяла ему манипулировать тенями, общался с ней, как с единственным близким и родным существом, которое никогда его не покинет и всегда послушно придёт на помощь, пусть даже за эту помощь он должен будет заплатить.

Это был час, когда церковь пустовала, когда ночь окутывала город, и он был один со своей тьмой, не ожидая никаких посетителей, никаких заблудших овец. Потоки тьмы Бездны текли сквозь него, пронзая и окутывая, обостряя чувства, позволяя слышать каждый скрип дерева, каждый вздох ветра за окнами. Но вдруг — стук шагов, острый и оглушительно звонкий в тишине  — словно вызов из мира живых, прервавшие его сосредоточение.

Теодор медленно открыл чёрные, как два омута, глаза. Его разум, блуждающий в Бездне, резко вернулся в реальность. Раздражение вспыхнуло в нём, но за годы его смирения это почти никак не выразилось внешне - Ласомбра лишь губу закусил и поднялся с колен, чтобы выйти из своего укрытия и проверить, кто посмел нарушить его уединение?

Он чувствовал её присутствие - слабый запах чужого парфюма, эхо сомнений, витавшее в воздухе, шорох платья о дерево скамьи. Теодор не имел представления, что в такой час привело её к двери церкви, которые должны были быть заперты? Его губы сжались в тонкую линию, он мягкими шагами подошёл к исповедальне и занял кабинку, где обычно сидел его гуль, священник Алекс Истгард. Он медленно опустился на стул, чувствуя, как тени вокруг него слегка дрогнули, словно разочарованные его решением. Его пальцы коснулись Библии, он открыл её с шелестом страниц и обнаружил, что в середине страниц вырезан прямоугольник, в котором лежала фляга с алкоголем. Теодор закрыл книгу, мысленно посылая проклятия на голову своего гуля-алкоголика, после чего открыл створку перегородки между кабинками. В тонкой узорчатой решётке показался его правильный профиль. Он не смотрел на прихожанку, это было не принято.

- Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь, - произнёс он стандартную фразу, голос его звучал мягко и тихо, - Поведай мне, что привело тебя сюда в столь поздний час, - подумал и добавил, - дочь моя.

Подпись автора

Теодор замер, его разум, ещё окутанный остатками шёпота Бездны, резко сфокусировался на словах девушки, когда она прошептала о крови и своём новом существовании. Он понял — она одна из них, сородич, бессмертное дитя, и это признание заставило его напрячься, прислушиваясь к её словам более внимательно. Его брови слегка нахмурились в тени кабинки, морщины на лбу углубились, а пальцы сжались сильнее, чувствуя, как тени вокруг него слегка сгустились, словно в ответ на его раздражение. Он слушал, не перебивая, но внутри него кипело непонимание - как она осмелилась нарушить Маскарад, признаться в своей сверхъестественной природе смертному священнику? Или она знала, кто он на самом деле, чувствовала в нём сородича, такого же хищника? А может, она была случайно обращена, невежественная в правилах их мира, как новорождённый желторотый птенец, оставшийся без сира и  брошенный на произвол судьбы? Его мысли метались между этими вариантами, а когда она замолчала, его голос оставался спокойным, бархатистым, как шёлк. Он сделал паузу, позволяя тишине церкви подчеркнуть вес его слов и чувствуя, как Бездна обращается к нему с тёмными наставлениями - "Её нельзя просто так отпустить", "Она - угроза", "Ты можешь помочь ей, оборвав её бессмысленную нежизнь".

- Продолжай, — ответил он после паузы, его голос звучал мягко, но с лёгким оттенком требовательности, — Скажи мне, знаешь ли ты, как случилось, что стала ты такой? Открой предо мною всю правду, дабы мог я наставить тебя на путь искупления. Ибо Господь милостив и терпелив, но и терпение Его не безмерно.

Подпись автора

Долгое молчание повисло в воздухе, густое и липкое, пока Теодору необходимо было переварить её слова и принять решение. Её уклонение от деталей обращения раздражало, но говорило само за себя. Она не знала, к кому пришла, не знала, что перед ней не просто священник, а слуга той же тьмы, что и она. Тьма! Что она о ней знала? Мысленно пастор усмехнулся, его разум взвешивал - раскрыть ли себя сейчас, или позволить игре продолжаться? Но её слабость, её страх — это было слишком жалко, невыносимо для его ушей. Любая слабость вызывала отвращение у дитя клана Ласомбра, в чьей крови был один неоспоримый принцип - выживет лишь сильнейший, а слабых пожрёт Бездна. Он принял решение сорвать маски, поскольку это уже не имело смысла. Утешение несчастных вампиров не входило в его повседневные хобби, даже при наличие облачения священника.

Теодор деликатно, с театральной грацией, открыл перегородку, позволяя взгляду своих глаз — чёрных, как бездонная пропасть, без белков и радужек, искажённых ритуалом — встретиться с её глазами. В этом взгляде, пропитанном холодом, таилось обещание боли.

- Ты преступаешь первую традицию Маскарада, дочь моя, - его голос, до этого вкрадчивый и мягкий, как шёпот любовника, на этот раз прозвучал твёрдо и угрожающе: - "Ты не будешь раскрывать твою природу тем, кто не твоей крови. Если ты сделаешь это, ты будешь лишён прав твоей крови." Ведомо ли тебе было, куда пришла ты и кто я?...

Он выдержал короткую паузу, позволяя словам осесть, и сам же ответил:

- Полагаю, что нет...

Внутри него бурлил цинизм — эта наивная новообращённая, пришедшая в церковь за искуплением, как будто Бог мог стать её спасением, не знала элементарного - смертным нельзя раскрывать свою природу. Его чёрные глаза буравили её, в них не было эмоций, лицо оставалось спокойно-безразличным, но с каким-то хищным очарованием.

- То, что ты мнишь проклятием, есть великий дар от Господа, дарованный в мудрости Его. Ибо у таких, как мы, есть своё предназначение, свой путь и своя истина. Искорени из сердца своего слабость и прими себя, дабы не постигла тебя скорая окончательная смерть, ибо только сильные духом достойны дара сего. Если же противишься ты и лелеешь человечность свою, то обрети способы сохранить её и усмирить Зверя, что внутри тебя, дабы не погас свет Божий в душе твоей.

Теодор тонко улыбнулся, словно он хотел поделиться с ней тайной, доступной только им двоим. Тени вокруг него дрогнули, эхом отражая его настроение, предвкушая, что будет дальше.

- Или же ты обретёшь иной путь, где человечность твоя станет тяжким бременем. Время покажет истину. Ныне у тебя его в изобилии.

Подпись автора

Теодор наблюдал за её реакцией с холодным интересом, его чёрные глаза, лишённые всякой человечности, впитывали каждый её жест — этот жалкий писк, как у загнанного зверька, этот испуг и дрожь, ужас в глазах, словно у жертвы, попавшей в ловушку. Когда-то чужой страх был для Теодора сладким нектаром, питающим его внутреннюю Тьму, теперь же - всего лишь жиденький обрат, не представляющий никакой ценности. Бездна шептала ему другое, цели его стали иными, и то, что это бедное заблудшее дитя дрожит перед ним, нагоняло скорее скуку.

Он не двигался, как статуя святого в полумраке церкви, слушая её запинающуюся речь с холодным равнодушием. Лжёт ли она? Ему было всё равно. Если она станет проблемой, от неё быстро избавятся другие.

Когда она потянулась к дверце чтобы открыть её, губы Теодора дрогнули в улыбке, тонкой и хищной, как лезвие ножа. Его рука, бледная, как мрамор, приподнялась, складываясь в двуперстное крёстное знамя, которым он медленно окрестил её. Тени шевельнулись, как живые, окутывая его запястье и пальцы чёрной дымкой.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь. - повторил он фразу, которой начал эту исповедь. — Ступай, дочь моя. Береги себя и не совершай непростительных ошибок.

Он наклонился ближе к перегородке, его лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от решётки. Его глаза буравили Саманту, проникая в самую душу, но улыбка будто бы смягчала этот взгляд.

—  А если же всё же совершишь сие... приди ко мне, покайся, и я помогу замести следы преступления, дабы тьма не поглотила тебя.

Подпись автора

Теодор не спешил с ответом. Он наблюдал за ней — за дрожью пальцев, за тем, как её голос, подобно огню свечи под сквозняком, то вспыхивает, то гаснет. Она спрашивала о цене. Умница. Кое-что она всё же поняла, не смотря на свой страх.

Он не шелохнулся, когда Саманта хотела уйти, и едва заметно ухмыльнулся, когда она села обратно. Тени вокруг его рук и плеч шевельнулись, ползая по нему, будто змеи. Его пальцы жестом поманили её ближе к перегородке, к которой он наклонился сам. Они оба понимали - ничто не даётся даром, особенно милость в мире, где милосердие — слабость.

— Верно ты рассудила, что взыщу я с тебя за помощь мою, — наконец произнёс он, и голос его был тих, но она слышала каждое слово. — Деньги человеческие - прах в наших руках. Но тебе должно быть известно, что ценятся среди чудовищ услуги. Я окажу услугу тебе, ты окажешься в должниках, и когда я попрошу, окажешь услугу мне. Или тому, кому я укажу, если на то будет моя воля. Такова плата, и это будет тебе по карману.

Он отодвинулся от решётки и добавил чуть громче:

— Запомни, дочь моя - ты не дитя Божье, не жертва, не плачущая душа у алтаря. Ты — монстр, рожденный во тьме, и если уж не можешь быть сильной — будь хотя бы умной и осторожной. Я не ангел-хранитель. Я — тот, кто стоит у порога между твоей глупостью и вечной ночью. Наш договор — твой инструмент. Но если ты будешь обращаться к нему слишком часто, он износится и сломается.

Подпись автора

Теодор молчал дольше обычного, барабаня костяшками пальцев по стенке кабинки. Его взгляд, обычно скрытый за тенью решетки, сейчас ощущался обжигающе остро. Холодный, как лезвие хирурга, он проникал сквозь нее, испытывая ее намерения, словно примеряясь к будущей операции. Она просила не убийства, а забвения – полного, всепоглощающего. Это было ожидаемо, даже банально. Ни глупо, ни наивно, ни жестоко до крайности. Просто прагматично. Отчаянная попытка выжить.

С тихим шорохом он подался вперед, и на этот раз не скрыл лёгкой, почти насмешливой улыбки, скользнувшей по его бледным губам. В сумраке помещения она казалась змеиной.

— Забвение — дар милосерднее смерти, — произнёс он, почти шёпотом, — и весьма… действенный, должен признать. Память человеческая – сосуд хрупкий, и может быть отравлена опасными воспоминаниями, подобно вину, скисшему в бочке. Если ты уверена в своем решении, назови мне имя и адрес того, чью память ты желаешь исцелить.

Он сделал паузу, словно смакуя ее колебания, а затем протянул ей через узкое окошко между прутьями маленькую, потертую записную книжку в кожаном переплете и короткий, обломанный карандаш. Молчаливое предложение зафиксировать сделку.

— И если я помогу сотворить такое, - его голос сочился елейной иронией, - ты окажешься у меня в долгу, дочь моя. В ту ночь, когда луна скроется в плотной тени, я сделаю так, что он забудет всё, что ведает о тебе, о твоих грехах и твоём нынешнем состоянии. Забудет так глубоко, что даже мучительные сны не вернут ему эти опасные воспоминания. Словно и не было ничего.

Голос Теодора внезапно стал чуть мягче, почти отеческим – если бы отцовство когда-либо входило в перечень его развлечений. Он забрал свою записную книжку, пролистав ее, словно проверяя, оставила ли просительница имя, и откинулся назад, в глубину исповедальни. Тени вновь сомкнулись вокруг его фигуры, поглощая очертания. Казалось, сама церковь, мрачная и безмолвная, возвращала его Тьме, из которой он на мгновение явился.

— Теперь не тревожься, – прозвучал его приглушенный голос из темноты, – вскоре твоя проблема будет решена. Ступай и спи спокойно.

Подпись автора