— облик —
• Человечность: 6
• Мировоззрение: «Казаться, а не быть» — сие никогда не осмыслялось им как нечто зазорное. Постмодернист. Гедонист. Кто мы на самом деле, как не отражение в глазах смотрящего? Ложь не имеет принципиальных отличий от истины, но она имеет возможность быть красивой, изящной, остроумной и белой. Правда важна только в той степени, в какой она полезна, — не более того. Вам могло казаться, что некто, мнящий себя мужем учёным, интеллектуалом, будет привержен идеалам чести и честности, —  ваши ожидания — ваши проблемы. Вслух, конечно, об этом никто не скажет. Со временем вы понимаете, что за мягкой улыбкой и томным взглядом прячется самолюбивый манипулятор, очарованный вами лишь потому, что вы можете быть очарованы им, и любящий искусство только потому, что видит в нём себя.
• Особенности внешности: навечно юный, невысокого роста, грацильного сложения, с тонкими, но выразительными чертами лица. Общий силуэт принадлежит человеку весьма мельпоменного образа, прямо-таки байроновского героизма, подсвеченного неоновыми оттенками конца девяностых. К новому чёрному блейзеру у него всегда найдётся какая-нибудь пустая цитата из переоценённой классики, а к пальто он может подобрать даже пару стихотворных строк.

— история —
• Сир: Karl Östlund [Карл Эстлунд]
• Дитя: -

Даниэль несколько раз пытался написать автобиографию — ни одна рукопись не дожила до завершения. И если бы кто-то мог сравнить между собой сожжённые дневники, то очень удивился бы тому, как легкомысленно он меняет истории о самом себе.

Краков, шестидесятые годы двадцатого века. Детство было насквозь пронизано затаённой, удушливой религиозностью. Никакой богоизбранности Даниэль не ощущал. Бог не любил его — как не любила и мать, ушедшая из семьи. Отец любил его — иногда. Иногда ненавидел. Часто наказывал. Или хвалил. Никогда не угадаешь. Даниэль очень быстро научился чувствовать чужие эмоции, потому что для него это был единственный способ выживания. Его непостоянный отец и гневливый ветхозаветный Бог — оба быстро ему опостылели. Обоих он боялся и хотел побыстрее избавиться от их влияния.

После отрочества, пропитанного доморощенным сектантством, Даниэль мнил себя специалистом по религиоведению и без формального образования. Профессора на историческом факультете пытались объяснить ему, что в этом мире есть нечто большее, нежели он сам. Не получилось. И диплом он тоже так и не получил. Нельзя сказать, что из стен альма-матер он ничего не вынес — просто не вынес ничего хорошего. Диалектический материализм? Его туда же, куда талмудический иудаизм — к старательно забываемому отцу. И сыну. И святому духу. По глубокому убеждению Даниэля — ложь является основополагающей структурой и личных убеждений, и коллективных верований. Ложь или фантазии — называйте как хотите. У него самого ничего не осталось, кроме фантазий, обаяния и перекочевавшей в его память библиотеки Ягеллонского университета.

Что помешало ему занять своё место среди советской интеллигенции Польской Народной Республики? Мракобесие и джаз. Жизнь вытолкала его в диссидентство, не обременяя приверженностью к какой-либо идеологии, кроме низменного эгоизма и жажды потакать собственным, не слишком-то возвышенным желаниям. Тогда же он начал активно и увлечённо писать: в оппозиционный самиздат, в студенческие союзы, в дилетантские исторические кружки. Он писал про рок-н-ролл, нью-эйдж и сексуальную революцию. Передавал контрабандой идеи, крупицами просачивающиеся сквозь железный занавес. Потворствовал растлению общества. Если Даниэль и отстаивал какие-либо идеалы, то его можно было бы назвать апологетом дегенеративного искусства. Но страдать за свои идеалы ему очень не хотелось.

Вообще-то Даниэль эмигрировал, но люди, считавшие его соратником, окрестили безродного космополита беглецом. Он перебрался в Восточную Германию. Выбор, обусловленный знанием языка и увлекающей близостью к последней преграде на пути к миру, который мнился юдолью необузданной свободы. Однако штурм Берлинской стены пришлось отложить. Под столичным небом летят бурные и опасные восьмидесятые. Даниэль паразитирует на бесцветности социалистических будней. Кто-то возит через границу джинсы, кто-то — виски, а он — истории. На закате собираются поэты, после заката —панки. Он был со всеми. Тёмная изнанка города затягивала. Идеалисты и артисты в его окружении сменились экстатиками и психопатами. В конце концов, после нескольких арестов, его усадили напротив человека в штатском с лицом добермана. Тот доходчиво объяснил, что и как теперь будет делать Даниэль. Принцип «своих не сдаём» не имел для него особого значения, потому что у Даниэля не было «своих».

У Даниэля был расчёт: он намеревался пополнить ряды невозвращенцев при первой же возможности оказаться на той стороне. Он аккуратно лавировал между информированием для Штази и таким же, но отражённым зеркально, соглядатайством для подполья. «Вы должны понимать, что мне необходимо сохранять их доверие, поэтому придётся идти на жертвы,» - говорил он и тем, и другим одинаково. И он отыграл свою роль замечательно. В конце концов, особисты отправили его на ту сторону Бранденбургских ворот. В каком-то смысле это действительно оказался билет в один конец.

Головокружение от открывшихся возможностей очень быстро сменилось ужасом от осознания того, в какую ловушку попал Даниэль. С самого детства он любил заигрывать с мистицизмом, считая оккультное не более чем привлекательной эстетикой для будуара и наживкой для легковерных. Он умер, едва успев понять, насколько заигрался. И, конечно же, воскрес в объятиях человека, который и повелевал тем декадентским сообществом артистов, частью которого должен был стать Даниэль. Сиру в равной степени пришлись все формы его таланта ковать фантазии: и обманывать, и сочинять истории, и писать. Некая храбрость и социальное хищничество тоже пришлись очень кстати, ведь в неспокойном ночном Берлине нарывали всё те же процессы, что и у смертных под светом Солнца. Сиру нужен был птенец, способный не только скрасить бессмертие хорошей беседой, но и тот, кто может стать агентом в быстро меняющимся мире.

Берлин научил ещё не остывшего вампира куртуазному этикету древних бессмертных.  Интриговать он уже умел и сам. Карл использовал его в качестве дипломата, переговорщика — читай, шпиона — от своего имени к разным котериям города. Даниэль же обрастал знакомствами, собирал по крупицам тайны ночного мира и снова взращивал в себе мечту стать свободным. В этом стремлении у него появились соратники. Не все они пережили последние ночи, но сородичи герр Готтфрид и герр Ландау проделают вместе долгий путь. Старый Свет крайне немилосерден к своевольным юнцам, но, к счастью, они оба переплыли Атлантику до того, как консервативные князья европейских столиц утомились их существованием. Может быть, Даниэль и разбил сердце своему Сиру, но вспыхнувшие девяностые похоронили под обломками Берлинской стены большую часть прошлого.

Америка пульсировала басами ночных клубов и горела неоном похабных вывесок. Даниэль презрительно ухмылялся. Это выглядело дёшево в сравнении с андерграундной сценой ночного Берлина. То, что за океаном казалось острым и прогрессивным, здесь было сущей архаикой. Осваиваться было сложно, но, чёрт возьми, интересно. Новая Англия была в достаточной мере похожа на Старый Свет чтобы осторожными шагами Даниэль смог влиться в сообщество сородичей Бостона. Он вращался где-то на дальних орбитах Камарильи, ведя жизнь современного бонвивана, наконец, предоставленный самому себе в той степени, в какой это было позволительно сородичу в начале нулевых. Но Даниэль становился старше, его аппетиты становились сложнее. Он не собирался отказываться от низменных удовольствий, но вместе с Голодом его изнутри терзало любопытство. Давно забытое эхо человека, топтавшего брусчатку Старого Кракова и дышавшего пылью ягеллонской библиотеки. Но мало можно придумать призваний в ночном сообществе опаснее, чем историк, ибо эта самая история до сих пор бродит где-то там, во тьме, и очень не хочет, чтобы кто-то пролил на неё свет.

Без настоящих крепких связей, без непотизма на крови, ему так и не удаётся найти себе достойное место среди камарильцев. Что и говорить, автократы в США нравятся ему ещё меньше, чем в Европе — там у них хотя бы была эстетика. Его владение тонкой куртуазностью и личное обаяние не помогут спокойно пережить две тысячи восьмой. Общество сородичей пылает и лихорадит. Маскарад как никогда близок к падению. Вторая инквизиция, Шабаш и прочая дрянь. Даниэль бежит дальше на запад, используя все возможные знакомства. Судьба снова сводит его с Готтфридом. Сначала они останавливаются в Милуоки. Потрясающее лицемерие Даниэля позволило ему заиметь сородичей, считающих его если не товарищем, то хотя бы интересным партнёром. И деловым в том числе.

Среди тремеров Дома Карны у него неплохая репутация. В Бостоне ещё до падения венской капеллы он имел кураж открыто вести с ними дела. Колдунам полезно любое содействие для поддержания положительного имиджа, а в умении пускать пыль в глаза Даниэль был специалист. Для тремеров-анархов потребность эта была ничуть не меньше и многие, бежавшие под крыло Карны, помнили о том, что с молодым тореадором приятно сотрудничать. В это время Даниэль снова начинает попытки писать — для сородичей, для смертных. Ему помогают найти контакты среди специфических издательств. Его проза и поэзия на грани хорошо вписывается в очередной подъём популярности эзотерики, оккультизма и конспирологии.

На западное побережье он переберётся ближе к двадцатым годам. Судьба опять вытолкала его в диссидентские круги, но, надо признаться, никакой искренней симпатии ни к пиратской-бандитской образности анархов, ни к заряженной и наэлектризованной идеологии он не испытывает. Ему нравятся рейвы и гвалты, и, конечно же, более утончённые дебаты. Он легко скачет от академизма к гранжу просто ради остроты впечатлений. Он легко мог бы сойти за своего в элизиуме, его манеры отлично поставлены. Но Камарилье он не интересен, а ему не интересен консерватизм и скучное охранительство цивилизованного вампирского сообщества. Портовый город обещал ему немало возможностей. Он, наконец-то, увлечён чем-то искренне. Печатная машинка в его убежище стучит почти каждую ночь.

— хроники: кровавая луна —
Ресурсы и связи: контракты с несколькими независимыми издательствами; литературный агент Виктор Вайнберг — гуль; убежище в виде защищённого от Солнца кондоминиума в старом жилом комплексе на окраине Чайнатауна ; подержанный Форд Файв-Хандред чёрного цвета.

• Здесь будут новые факты

— дополнительно —
• Дисциплины: Прорицание [2], Присутствие [2], Стремительность [1]
• Достоинства: Пышущий здоровьем; Полиглот (польский, немецкий, английский, иврит)
• Недостатки: Разборчивость в добыче (конвенционально привлекательные жертвы); Негодование Сира
• Слабость: сверхъестественная чувствительность к эстетике и красоте, способная вызвать неконтролируемый транс. Порой так бывает, что Даниэль может перечитывать особо тронувший его фрагмент текста снова и снова, что ещё хуже - переслушивать впечатлившую его песню или декламировать поэзию, повторяя раз за разом одно и то же, до полного семантического насыщения.

---

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

• Связь с вами:

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.