Вы когда-нибудь слышали о ступенях одиночества?

Пожалуй, не самая интересная мысль для размышлений, если ты обычный человек, у которого есть работа, друзья, семья и ещё парочка-другая банальных хобби типа вязания крючком или коллекционирования киндер сюрприз. Но Элиас размышлял об этом часто. Слишком часто для того, кто уже тридцать с лишним лет как мёртв. Слишком часто для того, кто уже должен забыть, что значит быть человеком. Но Элиас хватался за эти мысли, словно якорь, чтобы не позволить себе скатиться в темноту окончательно.

В его нынешней жизни времени для размышлений было предостаточно. Особенно когда тиканье настенных часов тянулось долго-длинно, как густая стекающая смола с опрокинутого кувшина, а за окнами тянулся бесконечно-длинный день, который ему, вампиру, было необходимо пережить в съемном жилище с отпечатками чьей-то прошлой жизни. Чужая мебель, чужие половицы, помнящие чужие шаги. Теперь же это лишь убежище одного клятого тремера, укутанного мраком из-за плотно закрытых жалюзей, не смеющих пропустить ни один луч света. Света, который для него теперь смертелен.

Он лежал на зестеленной серым покрывалом кровати и смотрел прямо в потолок, ныряя в омут мыслей, словно пытаясь достать что-то, что давно утратил. Это вошло в привычку, о которой он не давал себе отчёта, но которая уже давно стала зависимостью. Мысли в голове напоминали морского ежа. Колючие, острые, колкие, прилипшие к укромным местам сознания, и от них было никуда не деться. Но временами они перекатывались в другой контраст, становясь чем-то странным, зыбким, как песок сквозь пальцы. То, что хочется обхватить и ощупать, но оно ускользает, не позволяя зацепиться за правду, сокрытую мороком стертых воспоминаний. И это давало странное ощущение — то ли тепло, то ли спокойствие, то ли надежду. Что-то, чего у него, возможно, никогда и не было. Или было, но было выжжено много лет назад в капелле Тремеров, оставив лишь пепел и вопросы, на которые он так и не смог найти ответы.

Он повернул взгляд. Рядом лежала книга — чёрный переплёт из старой, потрескавшеймя кожи, а на поверхности выдавлены стёртым тиснение почти бронзового цвета буквы: "Пять ступеней пустоты".

Элиас не помнил, как эта книга оказалась у него. Кажется, он подобрал её на остановке пару лет назад. Просто шёл мимо, увидео, и рука сама потянулась, найдя себе новое пристанище. Он перечитывал её снова и снова. Он не помнил сколько раз. Сбился со счёта. В ней было то, чего ему так не хватало.

Первая ступень. Отверженность...

Он прошёл её очень давно. Будучи заключенным в капелле Тремеров, откуда начинались его осознанные воспоминания. Там не было ледяных пустынь, как в рассказе об аде из книги, там был магический круг света, хор голосов на непонятном языке и бесконечная боль, которая становилась его единственной реальностью. Боль обращения. Боль утраты себя. Боль осознания, что ты больше не человек, а инструмент. А все воспоминания были стёрты, оставив в голове лишь куски разбросанного паззла, которые он так и не смог собрать. Иногда ему казалось, что если бы он мог вспомнить хоть что-то: лицо матери, запах дома, звук своего настоящего имени... то, возможно, удалось бы зацепиться за что-то настоящее. Но ему оставили только пустоту.

Тот круг света был не освобождением, а клеткой. И за его пределами стояла Она. Габриэль. Та, кто дала ему вторую смерть и новое рождение. Та, кого он по всем законам тёмной природы, должен был любить и почитать как сира. И теперь в его сердце не было любви. Только холодная выжженная пустота и понимание, что он отступник. Ему нет места в мире живых, он больше не часть клана, он отвержен даже в новом, вампирском мире, где тремеров ненавидели больше, чем случайно забежавшую в дом крысу. Он просто тень, чьё-то оружие, инструмент.

Иногда, в редкие минуты между забытьем и явью, боль возвращалась к нему. Нет, не физическая. Она уже давно стала привычной. А другая, которую люди называют фантомной. Она появлялась ниоткуда, словно птица, бьющаяся крыльями об клетку, и напоминала о себе, когда он слишком близко подходил к границе стертых воспомианний. Пытался заглянуть за завесу, которую Габриэль наложила на его разум. Раскаленная лава обжигала изнутри, заставляя отшатнуться, сжаться, не думать, не вспоминать.

Не вспоминать того, кем он мог бы стать.

За окном двадцать первое мая. Город готовился к ночи, и где-то там за стеклом люди спешили домой после рабочего дня, танцуя в вальсе под аккомпанемент набросившейся на город грозы. Люди торопливые, вечно куда-то спешащие — всё в них настолько предсказуемо, как в школьницах, тайком целующихся на заднем дворе. Элиас слышал их шаги, их дыхание, их сердцебиение — даже сквозь закрытые окна и шум дождя. Слышал и думал о том, как давно сам перестал быть частью этого мира. Частью жизни.

Прозвенел будильник. 21:00. Пора.

Элиас поднялся с кровати и с отточенной точностью направился в сторону ванной. Начало его ночи всегда шло строго по выверенному годами плану, словно по инструкции. Ванная, душ, гардероб, проверка телефона и инвентаря, который он собирал с собой. Всё чётко. Он почти никогда не отступал от намеченного тайминга, настроенного по минутам. Каждую ночь один и тот же маршрут, как программа, вшитая в кору головного мозга. Элиас даже не осознавал, что выученная дисциплина была с ним всегда, ещё до того, как он стал вампиром.

Выйдя из душа, он тщательно вытерся. На теле виднелись никогда незаживающие шрамы — отпечаток прошлой жизни. Он натянул чёрные джинсы, свитер с капюшоном, сверху — кожаную куртку. Привычный комплект одежды перед выходом, главное, удобный, и можно слиться с толпой или затеряться в тенях, если нужно.

Перед выходом взгляд задержался в зеркале на секунду дольше обычного. Из отражения на него смотрел чужой человек. Идеальные черты, холодные глаза и ни одной лишней эмоции. Маска, которая приросла к лицу настолько, что уже и сам забыл, есть ли под ней что-то ещё.

Он аккуратно застегнул ремешок умных часов на запястье, стараясь не смотреть на ладони, где под свежими бинтами пульсировала боль. Накануне Элиас получил запечатанный конверт от Вальтера — через чужого гуля, нервного мужчину в дешёвом костюме, который явно не понимал, во что ввязался. Протянул конверт дрожащими руками, пробормотал что-то о том, что его дело маленькое, он просто курьер, и исчез быстрее, чем утренний туман.

Сургуч. Знакомый вензель. Вальтер напомнил о себе. Сколько лет он не получал от него вестей? Год, наверное... Элиас не помнил. Вальтер не любил напоминать о себе без причины. Если он объявился — значит дело важное.

Чтобы прочитать зашифрованное письмо на старом пергаменте, Элиасу пришлось использовать тауматургию. Короткое привычное движение — лезвием по старому шраму на ладони, прямо там, где стигмата никогда не заживала до конца. Кровь выступила медленно, густая, тёмная, почти чёрная в тусклом свете. Он сжал кулак, позволяя ей пропитать край бумаги, и зашептал слова, которым Вальтер научил его много лет назад.

Боль вспыхнула мгновенно. Стигматы всегда отвечали огнём на прикосновение магии его родного клана. Но Элиас давно научился терпеть. Он смотрел, как зашифрованные символы на бумаге плывут, перестраиваются на глазах, словно живые, превращаясь в читаемый текст.

"Нашёл следы салюбри в Сиэтле. Координаты ниже. Проверь. Только разведка. Не лезь напролом. Если найдёшь что-то — сообщи мне. Будь осторожен. Ты мне ещё нужен".

Координаты. Адрес. Всё типично для Вальтера, включая сухую, почти издевательскую заботу в постскриптуме. Вальтер умел быть заботливым ровно до того момента, пока не напоминал о долге.

Маршрут обозначен. Элиас сунул телефон в карман, ещё раз проверил: нож на месте, запасной магазин для пистолета, отмычки. Всё при нём. Подошёл к двери, захватил шлем, что лежал у входа. Чёрный монстр ждал его на парковке, и ему нетерпелось его увидеть.

Дождь уже закончился. Воздух был наполнен запахом озона, мокрого асфальта и машинного масла — тот особый запах, которым пахнет город после ливня. Метки на ладонях всё ещё горели, неприятно давили в такт пульсу, которого у него не было.

Он пересёк улицу и нырнул в подземный парковочный комплекс. Старый бетон, тусклый свет ламп, запах выхлопных газов и сырости. Пожилой охранник, который знал его в лицо, и ничего больше, приветственно махнул рукой:

— Удачной ночи!

Элиас ничего не ответил. Лишь кивнул, уголок губ слегка дрогнул — настолько неуловимо, что это можно было принять и за вежливость, и за случайную мимику. Он не тратил слова на тех, кто не был частью его мира. Да и это было небезопасно ни для него, ни для других.

Кавасаки стоял на своём привычном месте, в дальнем углу под номером 12-B. Чёрный, обтекаемый, хищный — под стать хозяину. Элиас провёл ладонью по сиденью, смахивая несуществующую пыль, или гладя, неимоверно наслаждаясь этим прикосновением. Ему даже казалось, что боль на мгновение притупилась. Байк был единственной вещью в его жизни, которую он позволял себе выбирать не по принципу функциональности, а по принципу нравится. Он сел на него и завёл мотор. Рёв двигателя эхом заметался под бетонными сводами. Где-то под потолком стая голубей разлетелась в стороны от испуга.

Выезжая на улицу, Элиас бросил взгляд на часы. 22:05. До нужного адреса примерно час езды. Он сразу же влился в поток машин, лавируя между редкими в этот час автомобилями.

Ночная автострада Сиэттла. Редкие встречные машины проносятся по ту сторону ограждения, оставляя на сетчатке мгновенно исчезающий сполох фар. Кавасаки рычит в непрерывном оргазме. Элиас не замечает время, когда мчится на высокой скорости. Он даже не смотрит на спидометр. Руки на руле занемели то ли от боли, то ли от сильного напряжения. Он не чувствует своего тела, избитого ветром. Остановившийся взгляд не видит ничего, кроме серой ленты дороги, наматывающейся на мощное переднее колесо. Желтым перстом фара тычет вперед, но ей не под силу разогнать эту тьму.

Время на мгновение останавливается, мысли Элиаса снова утопают в каком-то странном ощущении — чужого присутствия за спиной. Того самого, которое иногда приходит в минуты абсолютной тишины. Брат? Друг? Враг? Ответа нет. Но в этот раз ощущение острее, реальнее, почти осязаемое.

Всего секунда. Вспышка. Ладони окутывает новая волна боли. Стигматы яростно пульсируют.

Стоп! Поворот.

Он почти проскочил его. Ручка тормозов плавно сжимается, но слишком поздно. Ошибка. Просчёт. Мотоцикл несется в поворот со скоростью выше нужного. Элиас мгновенно просчитывает траекторию и понимает: не вписаться. Он съезжает слишком резко, пытаясь компенсировать угол наклона.

- Блять...

Резкое слово вылетает прежде, чем он успевает осознать весь масштаб просчета. И в ту же секунду свет фар пятитонной фуры вырывает его из темноты, как прожектор конвоира беглого зека.

Грузовик выворачивает с второстепенной дороги. Водитель либо не заметил светофор, либо решил проскочить на мигающий желтый. Элиас видит его глаза за грязным ещё мокрым местами от дождя лобовым стеклом — круглые, расширенные, полные ужаса. Видит, как его рот открывается в беззвучном крике. Видит, как руки водителя судорожно дергают руль, пытаясь уйти от столкновения.

Но поздно. Для них обоих уже поздно.

Время снова растягивается, как резина. Элиас успевает подумать о странной несправедливости: больше тридцати лет он пережил пули, охотников, магию, долбанных сатанистов и собственный клан, чтобы погибнуть под колесами пьяного дальнобойщика на мокрой дороге в городе, который даже ещё не успел стать ему домом.

Удар.

Мир взрывается светом и болью. Элиас чувствует, как его отрывает от сиденья, как тело становится чужеродной тряпичной куклой в пасти разъяренного хищника. Хруст — это ломаются ребра, врезаясь в руль. Треск — стекло шлема бьется вдребезги, как и реальность. Асфальт встречает спину с такой силой, что из легких вышибает весь воздух разом, и даже вампирская природа не сможет смягчить этот удар.

Он переворачивается. Раз. Два. Три. Мир кувыркается вместе с ним — фары, тьма, асфальт, фары, тьма, асфальт. Где-то рядом жалобно скрежещет металл байка, рассыпаясь на осколки. Мой мотоцикл... блять.... Кавасаки — единственная вещь, которую он позволял себе любить — умирает в нескольких метрах от него.

— Вот же дерьмо...

Он сказал это вслух? Или просто подумал? Тишина.

Отредактировано Elias Grave (4 марта 21:00)

Подпись автора

♦ Before and after you ♦ Beauty in blood

Многие наивно полагают, что изгнание — это когда тебя вышвыривают за порог, когда захлопывается дверь перед носом и противно скрипит замок. Глупцы. Настоящее изгнание — это когда ты стоишь в толпе, и никто не смотрит в твою сторону. Когда ты существуешь, но тебя не замечают. Когда ты говоришь, но твой голос тонет в гуле чужих разговоров, словно камень, брошенный в штормовое море.

Вторая ступень. Изгнание...

Элиас познал её не тогда, когда Габриэль стёрла его память. И не тогда, когда он очнулся на каменном полу капеллы со старой протухшей кровью какого-то тремерского отродья кучалетней давности со вкусом проклятия в каждой клетке умирающего тела. Изгнание пришло позже. Оно вползало в него медленно, как яд, как холод, заползающий под кожу, когда ты лежишь голый на снегу и ждёшь, когда смерть сжалится и, наконец, заберёт тебя.

Но смерть не сжалилась. Она вообще редко сжаливается над такими неудачниками, каким был Элиас. Она лишь дразнит, показывает язык из-за угла, а когда протягиваешь к ней руки — исчезает, оставляя вместо поцелуя привкус горечи на губах.

Габриэль... Габриэль была совершенством. Она была прекрасна настолько, что видели бы вы её, у вас бы снесло крышу. Обычно так и бывает при встрече с ней. Тонкие пальцы, белая кожа, дедяные глаза, от которых душа теряет рассудок, и губы... алые, влажные, шепчущие слова на языке, который Элиас выучил быстрее, чем забывал боль заживающих ран после усердных тренировок.

"Ты особенный, Элиас Грейв", — она повторяла это из раза в раз, словно мантру, когда её "занятия" заканчивались, а другие тремеры расходились по своим кельям, оставляя их вдвоём в подвалах, пропахших кровью и магией. Он тогда искренне верил, что он избранный. Что её внимание — это привелегия, дар или благословение. Только чуть позже он осознал, что он просто избранный пёс из десятка таких же других. Что его "особенность" — это лишь клеймо, выжженное на шкуре, чтобы никто не перепутал, кому эта тварь принадлежит.

И Элиас был не один такой. Десятки тремеров послушных, верных — как стая дресированных собак. Он был среди них и всегда оставался один. Он не подходил ни к кому, к нему никто не подходил. Это хуже, чем физическое одиночество. Это когда ты есть, но тебя нет. Когда ты дышишь, но воздух проходит сквозь твои легкие, не задерживаясь. Когда ты смотришь в чужие глаза и видишь в них только своё собственное отражение — чужое, искаженное, ненужное.

А потом был побег. Была свобода, купленная ценой стигмат и вечной боли в ладонях. Потом были охотники, гнавшиего его почти обессилившего по ночным улицам, пока он не встретил Альтаира, давшего ему ещё один шанс. Или же просто нашедший полезный ресурс.

Среди ассамитов он тоже был чужим. Его уважали, ценили, но он по-прежнему оставался тем самым тремером, от которого пахнет магией и предательством. Альтаир, без сомнений, был справедлив, требователен и по-своему великодушен. Тем не менее он не был Грейву другом. Он был его наставником, командиром, поводырём псу в мире, где каждый шаг это минное поле. Элиас по-прежнему был один.

Знаете, что самое страшное в изгнании? Со временем привыкаешь. Перестаешь ждать и в принципе не понимаешь, что может быть всё по-другому. Как будто на самом деле по-другому и не бывает. А все эти наблюдения за людьми, преисполненными друг к другу нежностью и самоотверженной жертвенностью кажутся дешёвым фарсом — спектаклем актёров на сооруженной из спичек сцене, которая вот-вот вспыхнет от первой искры.

Ты смотришь на них и не понимаешь: они правда верят в эту сказку? Или просто притворяются, боясь признаться, что под масками любви и дружбы — та же пустота, та же тьма, то же одиночество, только приукрашенное лживыми декорациями?

***

Запах кофе пробился сквозь то ли воспоминания, то ли галлюцинации — резко, как пощёчина. Как первая затяжка после того, как бросил курить, от которой голова кружится и в глазах темнеет. Элиас вздрогнул — насколько вообще это можно сделать, когда твоё тело тебе словно не принадлежит. Когда оно лишь тяжелый мешок, набитый сломанными костями, перебитыми внутренностями, болью и пустотой. Когда ты заперт в клетке из собственной плоти, а внутри Зверь начинает скулить и проситься наружу, царапая рёбра изнутри, словно хочет вырваться.

Его несли. Чьи-то руки держали тело, чьё-то тёплое дыхание касалось лица. И люди рядом. Их сердца стучат, как мелодия — тук-тук, тук-тук, тук-тук — как секунды часов, приближающие что-то важное. До момента, когда цепь разорвётся.

Время его не касается. Оно перестаёт существовать. Оно застыло, как кровь в жилах трупа, как всё, что окружает его больше тридцати лет. Он словно отключился от реального мира, вырывая фрагменты девятым чувством. Запах кофе, смешанного с мужским парфюмом, кожа салона автомобиля вперемешку в выхлопными газами. Голоса. Взволнованные. Страх. Много страха, он плавится и обретает форму.

Пауза. Недолгая. Элиас чувствует приятное забытье, отсутствие рефлексов, словно он упал в глубокую реку и падает на дно. Медленно, бесконечно-долго, сквозь слои реальности и живых воспоминаний, которые больше не имеют никакого смысла. Вода над головой замыкается, она уже давно заполнила легкие, но ему всё равно. Ему всегда было все равно.

Хорошо. Спокойно. Тихо.

Но тишина всегда обманчива. Она никогда не длится вечно.

Зверь внутри не дремлет. Зверь ждёт. Зверь чувствует то, что недоступно отключившемуся сознанию — запах живой крови, стук живых сердец, тепло живых тел. Он терпелив. Он знает: рано или поздно клетка откроется, и тогда...

Элиас не думает об этом. Он падает дальше. В самый низ, туда, где его не достанут голоса, запахи, страхи... и та самая боль.

Где-то на поверхности, в том мире, который остался за пределами этой реки забвения, люди говорят. Их голоса доносятся приглушённо, словно через толщу воды. Только запах кофе всё ещё здесь. Только он держит, не даёт провалиться окончательно.

А Зверь довольно урчит... и ждёт.

Подпись автора

♦ Before and after you ♦ Beauty in blood

Вы когда-нибудь впадали в такую прострацию, когда вы вроде всё ещё в своём теле, но оно больше не твоё? Когда ты слышишь звуки, чувствуешь запахи, но не можешь даже пошевелить пальцем, потому что сил нет. Когда просто лежишь на ровном месте, смотришь в одну точку на потолке - такую странную, серую, отличающуюся цветом от всей остальной части, будто кто-то забыл закрасить этот кусок, а ты теперь вынужден пялиться на него и гадать, почему именно здесь краска легла неровно - и внутри, где-то в самой глубине души, что-то шевелится, требует, приказывает, но ты не можешь ответить. Когда ты хочешь закричать: "Я здесь! Кто-нибудь слышит меня?" - но голос тебя не слушается, застревая где-то в горле, превращаясь в беззвучный спазм, который никто никогда не услышит.

Это и есть…

Третья ступень. Бессилие.

Элиас познал её не тогда, когда Вальтер резал его плоть, распутывая магические узы, привязывающие к Пирамиде. Тогда он хотя бы знал, за что платит. Свобода стоила крови и боли. Сейчас он не знает. Он просто лежит в темноте. И это не там темнота, что приходит с закатом, когда город зажигает фонари. Она другая, она внутри. И Элиас продолжает тонуть в ней.

Глаза закрыты. Веки тяжёлые, неподъёмные. И всё остальное - тоже. Он даже почти не уверен, что у него вообще есть тело. Оно стало чужим, как старая одежда, которую забыли выбросить, а она всё висит в шкафу чьим-то чужим воспоминанием. Только темнота. И запах. Теперь ещё лекарств, спирта и чего-то ещё. Всё вперемешку. Но один запах он чувствует отчётливее всех. Кофе… Он держит Элиаса на плаву, как якорь, брошенный в слишком глубокое место, чтобы достать до дна, но достаточный, чтобы не утонуть окончательно. От того самого человека, который находится слишком близко к тому, кто сейчас так опасен.

Блядь. Смешно. Он тот, кто может раздавить человеческий череп одной рукой, не приложив усилий, или убить с десяток человек, если бы захотел. Теперь лежит не пойми где, обездвиженный, а там, в углу, кто-то нервно возится и что-то бормочет себе под нос.

Кто он вообще такой? Зачем приволок его сюда? Почему не уходит? Почему всё ещё стоит там и трясётся от страха? Вопрос один: почему?

— Потому что он идиота кусок, — голос приходит ниоткуда. Из какой-то части сознания, которая была заперта на железный замок, не открываемый ни одной отмычкой. Голос насмешливый, злобный. Зверь. Конечно же! Кто же ещё? — Такой же кусок идиота, прямо как и ты. Ха-ха!

Смех такой мерзкий, что слушать противно.

— Вот только знаешь, в чём разница между им и тобой? Он пока ещё жив… а ты тут лежишь… такой красивый и беспомощный. Прямо спящая красавица.

— Закрой рот.

— Не могу. Мне скучно! И жрать охота…

Внезапно внутри звучит треск. А потом приходит тепло. Оно не спешит, крадётся, словно вор, который боится, что его заметят. И странное ощущение, что привычный холод отступает. Потом пульсация. Глубокая, медленная, ритмичная. Кровь - та, что осталась внутри двигается по венам, как по руслу пересохшей реки, в которую наконец-то пришла вода.

Кости. Они начинают срастаться. Элиас чувствует это каждой клеткой, каждым нервом, каждой частицей того, что в нём было. Сначала рёбра. Они встают на место с противным хрустом, который отдаётся где-то в самой глубине сознания, как будто кто-то перебирает чётки. Потом ключица. Потом позвонки… Ткани начинают затягивааться, мышцы переплетаться там, где ещё минуту назад была кровавая каша.

Медленно. Очень медленно, словно кто-то просматривает кино в замедленной съёмке, кадр за кадром, миллиметр за миллиметром, и у этого зрителя нет причин спешить.

Элиас почувствовал, как тепло превращается в болезненный жар. Горячо. Очень горячо. Вместе с ним приходит нечто необычное. Галлюцинации? У вампиров бывают галлюцинации?

Они не спрашивают разрешения. Не стучатся в дверь. Просто врываются непрошеными гостями в чужой дом, когда их не ждут. Сначала это было просто ощущение. Чьё-то присутствие рядом. Спина. Светлые волосы, слегка растрёпанные, отливающие бронзой, чуть выжженные на солнце. Фигура подтянутая и такая знакомая. Он стоит к Элиасу спиной, и от него исходит что-то такое… тёплое. Родное. То, чего у него никогда не было, но почему-то кажется, что это его.

Кто ты?

Элиас протягивает руку. Пальцы касаются плеча молодого мужчины. Чувствуют ткань под ними, тепло тела, биение сердца. Разворачивает к себе. Медленно. Сейчас увидит лицо, и всё будет понятно… Секунда. Две.

Пламя! Вспышка! Боль.

Оно приходит внезапно, разрывая светлую картину в клочья. Рёв, скрежет, жар, от которого плавится воздух. Он видит его лицо, но не успевает разглядеть. Потому что в следующую секунду его отбрасывает назад. Удар в грудь с такой силой, что рёбра трещат, как сухие ветки под ботинками. Лёгкие сжимаются, выплёвывая воздух вместе с кровью. Он летит. Падает. Ударяется спиной о камни. И сквозь звон в ушах, сквозь боль, сквозь темноту, что смыкается над головой, слышит лишь один крик: "Джейсон!"

Кто ты?

Голос знакомый. Такой… от которого выть хочется, но сил нет. Он закрывает глаза и проваливается. Сознание возвращается. Медленно, неохотно, как будто само тело не уверено, что ему стоит возвращаться. Тело всё ещё собирает себя по кускам.

— Очухался, кусок дерьма? — снова этот голос.

— Да заткнись уже.

— Сам заткнись. Лежишь, как бревно, а там человечишко что-то задумал. Боится, но кажется, задумал что-то нездоровое. Слышишь?

Он слышит. Шаги. Тяжёлое дыхание. Скрежет каких-то предметов. Человек, который притащил его сюда, с чем-то возится. Элиас чувствует его страх. И запах кофе. Живой, тёплый, почти осязаемый. Он уже чувствует этот желанный привкус на губах вместе с кровью.

— Хочешь его? — Зверь довольно урчит. — Впиться зубами в плоть, почувствовать, как кровь польётся в горло, как он…

— Заткнись, я сказал.

— Не хочешь? Пфффф… Пиздабол. Алё! Я тут вообще-то. Забыл? Я чувствую каждую твою эмоцию и жажду. Ты голоден. Ты хочешь крови. Ты хочешь жрать! Подожди немного… Коленную чашечку вставлю на место… Ну же! Очнись ты, падла. Он точно чо-то задумал! Нужно остановить его!

— Я не стану его жрать. Я не чудовище.

— Ты не чудовище? Посмотри на себя, Элиас! Ты убийца. Ты вор. Ты предатель. Ты сделал всё, чтоб выжить, и вытворял ужасные вещи. Так что такого плохого случится от смерти всего лишь одного человека?

— Заткнись!!!

Зверь не унимался. Боль внутри усиливалась вместе с жаждой. Внешне вампир не проявлял никаких признаков жизни, но внутри разгоралось настоящее пламя. Голос становился всё громче, сознание погружалось в мрак. Элиас уже переставал ощущать, где его голос, а где голос Зверя. Или он и был этим Зверем...

— Сейчас, — снова шепчет Зверь. — Очнись же! ОН сейчас, сейчас, сейчас…

Удар.

Короткий. Резкий. Боль вспыхивает в груди - ослепительная, всепоглощающая. Она врывается в каждую клетку, в каждый нерв. Ребра снова с хрустом разрываются, принимая деревянный обрубок. Плоть сжимается вокруг дерева, как вода вокруг камня. Мир схлопывается в одну точку там, где дерево встречается с плотью.

А потом - тишина.

Она приходит не сразу. Сначала звон в ушах, пульсация в висках, боль, которая никак не хочет отпускать. А потом... тишина. Глубокая, как та темнота, в которой он тонул. И вместе с ней - голод.

Не тот голод, который можно унять пакетом донорской крови из холодильника. Не тот, что урчит где-то в глубине, напоминая о себе раз в неделю. Это жажда. Абсолютная, всепоглощающая, выжигающая остатки разума. Она течёт по венам вместе с кровью, которая едва успела восстановиться. Она жжёт горло, скручивает внутренности.

И запах. Кофе. Кровь. Жизнь. Так близко... и он ничего не может сделать. Он бессилен.

Подпись автора

♦ Before and after you ♦ Beauty in blood

Четвёртая ступень. Наедине с Тенью.

Вообще Элиас мало что знал об аде, о бездне, о яме. А если и что-то слышал, то таких крох знаний вряд ли было бы достаточно, чтобы понять в полной мере всю её настоящую суть. Тем не менее, сейчас казалось, что он был именно там. Казалось, каждая клеточка тела раскалывается на части, а потом собирается заново. Всё тело напряжено до предела, как бомба замедленного действия. Ещё совсем немного - и его разовёт на части.

Боль. Её было не сравнить ни с чем. А может это вовсе и не было болью. Быть может это лишь плод его воображения и вера в то, что он рассыпается на части, в конце концов исчезнув вовсе. Словно его никогда и не было. А был ли? Был ли он в этом мире по-настоящему? Или это всё, что от него осталось - тень, которую кто-то забыл и оставил догорать в одиночестве.

Там на дне слышалось тиканье. Тик-так... тик-так... Словно кто-то завёл механизм, который не останавливалося, и он раздавался глухим эхом. Или это был стук чьего-то сердца - единственная ниточка из реальности? На самом деле Элиас не чувствовал времени. Казалось оно остановилось, оставляя вокруг него ваккуум, в котором глохнут звуки, когда он кричит. Боль. Голод. Голос. Тишина. И всё повторялось снова и снова по одному и тому же сценарию, как заезженная пластинка. И это, казалось, длилось бесконечно. Пока не наступила полная тишина.

Пожалуй, можно с уверенностью сказать, что он заслужил всё это. Да. Он был очень жесток, но это только потому что по-другому он бы не выжил. Да и не умел. Не знал. Знал ли он вообще, что значит быть человеком? Хоть раз вспомнить, что значит испытывать человеческие эмоции - ведь с того самого дня, как он себя помнил, он не знал об этом ничего. Просто обычная машина для выполнения приказов. И он вполне себе походил на того, кого боялись. На того, кто не знает жалости и убивает без сожаления. Но если посмотреть внимательнее и заглянуть в его глаза, так похожие на пасмурный день, то можно увидеть, как в их тёмной середине колышется талый, острый лёд. Словно кто-то взял и нарочно взбил этот лёд блендером, и там же оставил - осколки, которые режут изнутри, но снаружи не видно ни царапины. И это был не его выбор.

Когда у него вообще был выбор? Когда!? Он вообще когда-нибудь выбирал сам? Или постоянно жил убеждением, что выбор - это подчиняться и выполнять приказы тех, кто тебя сильнее? Словно само его существование было чужим сценарием, в котором ему досталась роль без права на импровизаци.

Тьма вокруг не отвечала. Она была густой, вязкой, почти осязаемой или частью его самого, той самой дырой, которую он носил в груди вместо сердца. Он чувствовал её всем своим существом, каждоый частицей себя. И в этой тьме, на самом дне, что-то шевелилось. Нечто. И это нечто чего-то ждало.

Иногда сознание Элиаса возвращалось. А ещё позже боль внутри стихла, когда Зверь, наконец-то, свернулся калачиком и заснул. Тогда Элиас просто лежал и думал. Думал о своей сути, о ступенях пустоты из той проклятой книжки, о человеке с запахом кофе, который вогнал ему в грудь кол, но продолжал приходить к нему каждый день. Пока не наступил тот самый...

***

Сознание возвращалось медленно, как тонущий, который нащупывает дно ногой и не может понять, то ли это дно, то ли просто ил, который вот-вот разойдётся под тяжестью. Особенно остро Элиас ощущал себя, когда тело полностью восстановилось. Но он по-прежнему не мог пошевелиться. Ни рукой, ни ногой, ни даже пальцем. Кол в груди держал его словно цепь, которую не разорвать, сколько ни тяни.

И в этой неподвижности, в этой абсолютной беспомощности, он чувствовал себя уязвимым. Словно зверь, пойманный в капкан, который не знает, кто придёт к нему - добрый спаситель или жестокий живодёр.

Кто этот человек? Что ему нужно? Он спас меня? Или пленил?

Ответов не было. Мужчина всегда молчал - Элиас улавливал это своим обострённым слухом. Но при этом он не причинял вреда. Не резал, не брал кровь... Вместо этого делал странные вещи. Ухаживал за ним. Мыл его тело, накрывал одеялом. Словно за лежачим больным в палате.

От него пахло кофе и лекарствами. Тот самый запах, который держал Элиаса на плаву, не давал провалиться окончательно.

Врач? — мысль пришла неожиданно и зацепилась, как рыба на крючок. — Неужели решил помочь? Мне? Вампиру?

Какая забавная ирония. Элиас бы рассмеялся, если бы мог. Особенно когда этот человек так заботливо, почти нежно, мыл его тело. В голову закрадывались разные мысли - может, он извращенец? Может, ему нравится власть над беспомощным телом? Или может вскоре продаст его в качестве источника витэ?

Но ответа не было. Только тишина. Только запах кофе. Только чужие руки, которые почему-то не причиняли боли.

Со временем Элиас перестал ждать подвоха. Это осознание пришло не сразу - как вода, которая точит камень не в один день, а капля за каплей. Он понял, что опасности нет. Эта мысль пришла в последний день, после того как он услышал знакомые шаги ещё в коридоре. Спокойные, размеренные, без намёка на агрессию. Шаги человека, который не боится. Или боится, но пересиливает страх.

Дверь открылась. Элиас уже привык к его запаху. Кофе, лекарства, и немного... мускатного ореха. Он слышал всё... как мужчина возится у стола, как открывает холодильник, как достаёт инструменты. И когда кол вынул - тот самый, что держал его в этом проклятом параличе. Тогда Элиас понял окончательно. Ему не причинят вреда.

Он не стал открывать глаза сразу. Позволил мужчине отойти после того, как тот прижал салфетку к груди и отошёл в сторону. Толкьо потом позволил себе медленно пошевелить пальцами. Сначала левой руки. Потом правой. Потом сжал кулак и разжал. Тело снова в его власти. Голод всё ещё был, но другой - тянущий, ноющий, как старая травма на смену погоды. Но он хотя бы мог его контролировать.

Рана на груди снова начала затягиваться, пульсируя болью в такт чужому сердцу.

- Ну и когда ты проснешься? - голос приятный, бархатный, почти ласкающий. Или это просто так казалось бродячему псу, который получил пищу и должный уход от первого встречного, оказавшегося альтруистом? Или всё же...

Элиас подождал, пока мужчина отошёл подальше, к старому холодильнику, и только тогда позволил себе открыть глаза. Свет ударил резко, как пощёчина. Люминесцентные лампы под потолком резали сетчатку, оставляя цветные пятна перед глазами. Элиас зажмурился на секунду, давая им привыкнуть, и снова открыл.

Потолок. Серый, бетонный, с трещинами... стены... голые, сырые, с паутиной в углах. И человек. Тот самый. Стоит в нескольких метрах. Элиас смотрел на него. Всматривался в силуэт, в халат, в руки, а потом в глаза. Он искал в них подвох.

- Похоже, тебе известно не всё о нас, - произнёс он тихо. Голос прозвучал немного хрипло и чуждо, как будто он не пользовался им целую вечность. - Вампиры не спят.

Элиас чуть приподнялся на локтях. Боль в груди отозвалась тупым, ноющим эхом - рана ещё не до конца затянулась. Он не спешил вставать. Как хищник, который только что выбрался из капкана, не спешит бросаться на первого встречного. Хотя эту мысль он категорически отгонял. Голод по-прежнему давал о себе знать, но пока был терпим.

- Было опрометчиво с твоей стороны рисковать своей жизнью, — продолжил Элиас, не сводя с мужчины глаз. — Позволь спросить. Зачем ты... спас меня и притащили сюда?

Отредактировано Elias Grave (13 апреля 01:24)

Подпись автора

♦ Before and after you ♦ Beauty in blood

Он не торопился отвечать. В словах этого человека было что-то необъяснимо странное. Какая-то неправильная смесь страха и спокойствия, переплетавшаяся одновременно с заботой и расчётом. Как коктейль, в который бармен налил всё подряд, взболтал, но гость так и не решился выпить, оставив его на стойке.

Благодарность. Размер благодарности. Вот оно что.

Элиас чуть склонил голову, всматриваясь в лицо Коула. Искал в нём намёк на фальшь. Но так и не нашёл. Выдавало лишь одно - сердце. Его биение было слишком громким, слишком быстрым, выдавая состояние его владельца. Стучало в грудной клетке, как метроном, отмеряющий время до возможной развязки.

- Ты боишься, - сказал Элиас ровно, почти игнорируя слова о том, что он нечеловек и о его возможной участи, не окажись рядом этот альтруист с запахом кофе и мускатного ореха.

- Забавно, - продолжил он, не двигаясь с места. - Ты приютил меня. Мыл меня. Вливал кровь. И не убил. А теперь... требуешь платы. Это новый вид хобби у смертных?

Элиас позволил себе усмехнуться одним уголком губ. Горько. Устало. Как человек, который слишком много видел, чтобы удивляться, но слишком мало помнил, чтобы радоваться.

Он выдержал паузу. В подвале снова повисла тишина, нарушаемая только жужжанием лампы и стуком чужого сердца. Голод дёрнулся где-то глубоко, напоминая о себе тупой, ноющей пульсацией. Элиас сглотнул. Во рту пересохло. Регенерация мышц в груди забрала ещё немного витэ, грудь пульсировала болью, затягиваясь медленно, как старый шрам. Но он не подал виду. Хищник не показывает слабость перед тем, кого ещё не определил, жертва перед ним или нет.

- Доктор Нэш, - повторил он, пробуя имя на вкус.

Он поднял взгляд. В упор. Тяжёлый, цепкий, как перед прыжком. Но в глубине, где-то на самом дне, таяло что-то другое. Тепло. Слабое, дрожащее, как огонёк свечи на сквозняке. Мог ли он вспомнить хоть кого-то, кто протянул бы ему руку помощи? Не ради выгоды. Он не помнил никого за тот отрезок памяти, который у него был. Только холод и чьи-то вечные приказы.

- Ты спросил, кто я, - сказал Элиас. - Я не знаю. Клан? У меня его нет... Так что если ты решил, что подобрал породистого пса с родословной, то глубоко ошибся. Я всего лишь бродяга... без имени и породы.

А ведь он не врал. После обращения его сир Габриэль стёрла все воспоминания его прошлой жизни, не оставив ничего, кроме выжженной пустыни и смутных теней на стенах памяти. Имя Элиас он выбрал себе сам. И фамилию Грейв - плита, что лежит на пустой могиле, чтобы никто не догадался, что внутри что-то спрятано.

- А что касается тебя? Откуда тебе известно о нас? На гуля не похож...

Голод дернулся сильнее. Жёстче. Мужчина в белом халате в этот момент уже доставал пакет, словно считывал мысли или действовал по инструкции. Сейчас порция крови была нужнее любых слов и сделок.

- Ты хочешь обсудить благодарность, - голос Элиаса стал тише. -  Хорошо. Обсудим. Но сначала освободи меня… и дай мне пакет.

Он снова посмотрел на доктора. Не резко. Не угрожающе. Просто посмотрел тем взглядом, когда просят воды в пустыне. Как просят тишины после боя.

Голос внутри, в самой глубине, зашевелился. Не зло. Скорее, выжидающе.

- Я не укушу, - добавил Элиас тихо. Губы дрогнули в подобии улыбки. - Если ты, конечно, не попросишь.

И в этих словах было что-то странное. То ли угроза. То ли обещание.

Подпись автора

♦ Before and after you ♦ Beauty in blood