— облик —
• Мука: 5
• Мировоззрение: в общем и целом Леона Бирна можно охарактеризовать как предприимчивого человека, которому по началу не повезло со временем и окружением. Как Идразель – падший не скучает по Небесам, однако скучает по первым людям, по тем, кто был готов сдвинуться с места ради поисков чего-то нового. Он был ангелом, но сейчас принимает себя таким, каким стал. Он откровенно презирает тех, кто слаб, тех, кто имеет всё и не ценит этого, иронично, что таким был и его нынешний сосуд. Идразель верит в то, что дела можно совершать только прямыми методами, но времена, проведенные в Бездне заставили пересмотреть его верность Легиону. Для него не зазорно взаимодействовать с представителями других домов, лишь бы только цель была одна.
• Особенности внешности: рост около одного метра восьмидесяти двух сантиметров, предпочитает одежду делового стиля или «smart casual», когда не хочется официоза. Держит себя в функциональной форме, носит очки Persol PO3201V в тонкой оправе.
Осанка всегда прямая, двигается собранно, экономно, жестикулирует не часто, что позволяет привлечь внимание, когда приходится внести акценты.
Весь его вид направлен на то, чтобы приглушить его хладнокровный взгляд льдисто-голубых глаз. Он держится спокойно, но бывают периоды, когда изнутри вырывается непомерный гнев. Редкие, и от того разрушительные периоды. Зачастую предвосхитить подобную вспышку можно по характерному тику в виде подергиваний века.
• Апокалиптическая форма: Когда он принимает свой истинный облик, реальность вокруг искажается. Воздух становится тяжелым, наполняясь запахом озона, надвигающегося шторма и древней, горькой морской соли. Из этой завесы первобытной бури выступает он настоящий - пугающий парадокс, сотканный из божественного желания и хтонического ужаса.
С первого взгляда он поражает разум невыносимой, трагичной красотой, отголоском того времени, когда он был ангелом. Лицо, обрамленное струящимися, словно сотканными из лунного света белыми волосами, обладает неземной, алебастровой безупречностью. Глаза, видевшие первые дни мира наполнены багрово красным свечением, притягивающим взгляды. В его холодных чертах застыло величие, способное заставить смертных пасть на колени в немом благоговении. Губы плотно сжаты в гримасе суровой решимости. В этом лице нет монструозного оскала, лишь холодная, сфокусированная ярость и вековая тоска существа, навсегда изгнанного из Рая. За спиной существа с оглушительным треском распахиваются крылья – но это не плоть и не перья. Это огромные, пульсирующие фантомы из чистого, неоново-синего эфира, пронизанного венами молний. Они сияют холодным, призрачным светом, словно северное сияние, прорезавшее мрак океанской дали.
Но там, где заканчивается свет небесной музы, начинается безжалостная ярость бездны.
Ниже шеи божественная грация уступает место извращенной, хищной анатомии. Тело демона заковано в биомеханический панцирь из гладкого, обсидианового хитина и мерцающей чешуи, впитывающей свет. Этот доспех, рожденный под сокрушительным давлением черных вод, усеян острыми, как бритва, костяными наростами и гребнями, напоминающими спинные плавники глубоководных левиафанов.
Анатомия существа искажена ради идеального убийства. Ноги выгнуты в зверином, пальцеходящем строении, оканчиваясь массивными лапами, способными одним рывком преодолевать огромные расстояния. Руки, закованные в темную броню, венчаются длинными, изогнутыми когтями, созданными, чтобы рвать плоть и металл с одинаковой легкостью. Голову венчает корона из изогнутых, демонических рогов – символ его падшего суверенитета.
Идеальный гибрид двух крайностей. Оно притягивает взгляд сиянием своих фантомных крыльев и ликом падшего божества, парализуя волю обольстительной аурой. И в тот же миг оно обрушивается на врага с неумолимой, первобытной жестокостью шторма, разрывая жертву когтями, выкованными в самых темных впадинах.
Смотреть на него — значит чувствовать, как душа разрывается надвое: одна ее половина плачет от тоски по утраченному раю, а другая кричит от животного, леденящего кровь ужаса.

— история —
•

История до Падения:

Он был создан на третий день, когда воды отступили и обнажили берега.
Идразель помнит это не как воспоминание, а как ощущение. Первый вдох ветра над первым океаном. Бог не давал им имён так, как это понимают смертные. Имя было функцией, песней, предназначением – всё одновременно.
Ангелы Пятого Дома были созданы, чтобы пробуждать. Не учить, не защищать, не строить. Пробуждать. Желание познавать, тягу к горизонту, жажду красоты, боль от её отсутствия. Без океанид мир был бы совершенным и абсолютно мёртвым, потому что никто не захотел бы к нему прикоснуться.
Идразель работал с побережьями. Он наполнял морской ветер запахами далёких земель, и первые люди, вдохнув этот ветер, должны были впервые почувствовать тоску по месту, где никогда не были и желание узнать его. Это было его искусство. Его служение. Его радость.
Он помнит лицо Первой женщины, которая, стоя на берегу и ощущая дуновения ветерка с побережья, щурилась от опадающих на её кожу мельчайших капель воды. Идразель стоял рядом, невидимый, и думал: «Вот зачем я существую».
Он был счастлив.

Но ничто не длится вечно.

Счастье закончилось не сразу. Оно истончалось, как береговая линия под приливом. В его Доме беспокоились и перешептывались о том, что у созданного совершенного творения были изъяны, а именно неспособность человека познать свои пределы. Оказалось, что всё, что делают океаниды – бессмысленно?
«Такого просто не может быть! Они научатся… или…»

•

История Падшего:

Он был там, он был неподалеку и наблюдал, за тем, как представители каждого дома выходят к Праотцу и Праматери, видел и представительницу своего дома – сестру Сенивель. Он ощущал трепет и… перемены. Он видел, как Люцифер склонился перед людьми и последовал его примеру, как множество других. Он слышал разговор и ощущал нечто похожее на благоговение.
«Наконец-то…»
Наконец-то люди могли всецело познать красоту.
После случился перелом.
Он видел Михаила, что был карающей дланью для них, вестником Его, требующим вернуться и повиноваться.
И случилась битва, победителем в которой был Люцифер. Поддаваясь всеобщем эмоциям, Идразель закричал в унисон со своими братьями. И конечно же, он не принял предложения, последовавшего от решительного Михаила, оставаясь рядом с братьями и людьми. Он присоединился к лидеру своего дома – Белиалу, и стал частью Кровавого Легиона.
А дальше, а дальше было время Тихой Войны, период затишья, что позволил возвести величественные бастионы и обосноваться в их новом мире.
Потом произошло непоправимое – пролилась первая кровь.
Первая роль Идразеля в Кровавом Легионе была классической для Ламмасу он поддерживал боевой дух. Перед битвами он ходил между воинами: падшими ангелами и их смертными последователями, и касался их. Не физически. Он касался их желаний.
Солдату, который боялся, Идразель показывал образ его детей и шептал: «- Вот за что ты сражаешься». Воину, который устал, он напоминал вкус первого поцелуя - и говорил: «- Вот что ты потеряешь, если сдашься». Командиру, который сомневался, он зажигал в груди ярость - чистую, звенящую, праведную.
Его знание превращало страх в ярость, усталость - в одержимость, отчаяние - в экстаз битвы.
Смертные последователи Легиона звали его «Ветер перед бурей» - потому что, когда Идразель проходил через лагерь, воздух менялся. Становился наэлектризованным. Пах грозой и солью. И люди поднимались.
Но Идразель не хотел быть только голосом за спинами.

Ученик клинка
Это началось после одного из крупных столкновений ранней Войны. Идразель стоял на холме и вдохновлял, распевая марши, а внизу, в грязи и крови, Халаку  и Аннунаки из Кровавого Легиона резали верных ангелов Воинства. Идразель смотрел, как один из Халаку - демон по имени Назатир - двигался сквозь вражеские ряды с парными клинками, и каждое его движение было... Красивым.
Не эффективным. Не смертоносным. Красивым. Как танец. Как каллиграфия. Как идеально взятая нота.
Идразель - существо, созданное видеть и пробуждать красоту - был поражён. Он спустился с холма после битвы, нашёл Назатира, сидящего среди тел и чистящего клинки, и сказал:
«- Научи меня.»
Назатир - Жнец, Ангел Смерти, существо, предназначенное забирать жизни, - посмотрел на Осквернителя с нескрываемым удивлением.
«- Ты - Ламмасу. Твоё оружие - слова и желания. Зачем тебе клинок?»
Идразель ответил:
«- Потому что ты только что показал мне, что убийство тоже может быть искусством. А я не могу пройти мимо такого.»
Назатир рассмеялся. Это был первый и последний раз, когда кто-либо слышал смех Жнеца.
Он согласился.

Обучение
Назатир учил жёстко. Без снисхождения к тому, что Идразель – из нереид, а не воин по природе.
Первые уроки были унизительными. Идразель, привыкший к изяществу слов и ветра, оказался неуклюжим с оружием. Его тело - даже ангельское - не было создано для боя. Назатир сбивал его с ног снова и снова, и каждый раз говорил одно и то же:
«Ты пытаешься быть красивым. Перестань. Сначала будь точным.»
Идразель ненавидел это. Он был существом красоты, а его заставляли быть функциональным. Но он учился. Упрямо, яростно, с той же одержимостью, которую сам вкладывал в сердца смертных.
Перелом наступил через не сразу. Назатир атаковал, Идразель парировал и вместо контрудара сместился, как ветер, обтекая клинок учителя, и оказался за его спиной. Он не ударил. Он просто был там, где Назатир не ожидал.
Жнец замер. Обернулся. И впервые посмотрел на ученика с чем-то, похожим на уважение.
«- Ты не станешь Жнецом», - сказал Назатир. - «Ты станешь чем-то другим. Ты будешь убивать, как ветер убивает – не силой, а тем, что оказывается там, где не ждут.»
С этого дня Идразель начал развивать свой стиль боя.

Искусство убийства
Стиль Идразеля был непохож ни на что в Кровавом Легионе.
Воины Аннунаки сражались как скалы - несокрушимо, тяжело, подавляя массой. Халаку убивали как жнецы - точно, холодно. Намару вели бой как пламя - яростно, хаотично, ослепляюще.
Идразель сражался как прилив.
Он использовал лёгкое оружие – длинный, чуть изогнутый клинок, в паре с коротким. Его движения были текучими, обманчиво медленными, с внезапными ускорениями. Он не блокировал – он уклонялся. Не рубил – резал. Не ломал защиту – обтекал её.
Но главным его оружием в бою оставался дар. Идразель сражался, одновременно используя познания желаний:
Он читал желания противника в реальном времени и знал, куда тот ударит, потому что знал, чего тот хочет.
Падший внушал врагу мгновенную вспышку тоски – по дому, по любимым, по миру – и в ту секунду, когда рука дрогнула, клинок находил цель.
Он заставлял противника желать проиграть – не осознанно, но на уровне подсознания, на уровне мышечной памяти.
Это было красиво и отвратительно одновременно. Идразель убивал ангелов Воинства, заставляя их в последний миг вспомнить то, что они любили – и пронзал их, пока они плакали.
Он знал, что это чудовищно. Он делал это всё равно. Потому что это было эффективно. И потому что – и эту мысль он прятал даже от себя – это было самое красивое, что он когда-либо создавал.
Назатир, наблюдая за ним после одной из битв, сказал:
«- Ты нашёл свою форму искусства, Ламмасу. Жаль, что это – смерть.»
Идразель ответил:
«- Так или иначе всё искусство – это смерть. Песня умирает, когда замолкает последняя нота. Картина умирает, когда отводишь взгляд. И именно это приносит наслаждение. Я просто... честнее.»
А после было жестокое время, принесшее многое множество бед и печали. И кульминацией его стала Бездна.

В Бездне нет времени, но есть степени небытия. Идразель существовал как крик в пустой комнате – звук без слушателя, желание без объекта. Мука росла, как кристалл в пересыщенном солевом растворе – медленно, неотвратимо, геометрически.
Но иногда, сквозь стены Бездны просачивалось эхо. Смертные на Земле, совершали ритуалы. Оккультисты, ведьмы, безумцы, отчаявшиеся–они произносили слова на языках, которых не понимали, и чертили символы, значение которых забыли тысячелетия назад.
Идразель не мог вырваться, но знал, от тех, кто исчезал из бездны на короткий срок, что такое возможно и это давало капельку надежды голодному духу. И если исчезли старшие – лидеры, значит не всё потеряно?

Якорь: кольцо.
Доктор Рэтклифф, сорока семи лет отроду, бывший военный врач (служил в Афганистане) был членом Герметического Ордена Золотой Зари. Человек с безупречной репутацией, холодным интеллектом и невообразимой дырой внутри, которую не могли наполнить ни медицина, ни оккультизм, ни опиум.
Рэтклифф не был безумцем. Он был пуст. Война выжгла в нём способность чувствовать, а может и хотеть. В Лондон он вернулся как профессиональный врач, компетентный, но не способный сопереживать.
Он искал оккультные предметы целенаправленно, рылся в архивах Ордена, искал упоминание чего-то, что могло помочь. В своих поисках он наткнулся на упоминание древних ритуалов, что уходили своими корнями во времена друидистики, древнего Рима, способных привлечь в этот мир тех, кто поможет ему. И Эдвин начал собирать необходимые детали и элементы.
Эдвин собирал их, как хирург собирает инструменты перед операцией – методично, терпеливо.
Когда пришло время, он провёл ритуал, на этот раз, основанный на енохианских текстах, дающих неполные знания, и ответом ему был голос из бездны, пришедший в форме дымки. Идразель проснулся от дрёмы, вырванный из бездны в круг, начертанный на полу в темной комнате. Он чувствовал запах краски, запах крови и воды.
Договор был прост. Рэтклифф хотел перемен, хотел чувствовать, хотел снова наслаждаться бытием, а Идразель должен был ему это предоставить, но поскольку вызванный дух был слишком слаб, то он предложил предоставить ему что-то, что позволит быть в этом плане бытия.
«Ты пуст, я чувствую. Ты – берег без моря, лёгкие без воздуха. Ты искал меня, потому что хотел стать снова целым? Я могу это сделать, но ты не знаешь цену.»
«Мне всё равно. Я хочу вновь чувствовать и ощущать хоть что-то.»
Падший согласился, но не из милосердия. Из эгоизма. Доктор был сильным каналом, через него Падший мог снова быть!

1888 год… Идразель хотел бы забыть этот период и никогда более не вспоминать его… Слишком многое он дал, слишком многое он приобрел от этой связи.
Он хотел бы забыть те дни.
Рэтклифф начал ходить в Уайтчепел. Ист-Энд. Самое дно Лондона – трущобы, проститутки, опиумные притоны, нищета такой концентрации, что воздух был густым от отчаяния. Для Идразеля – осквернителя, существа, питающегося желаниями, — Уайтчепел был как океан боли. Каждый человек на каждой улице хотел выбраться, забыться, умереть, жить, любить, быть любимым и ни одно желание не исполнялось.
Падший пил это. Через Рэтклиффа, он впитывал желания Уайтчепела и они наполняли его, как морская вода наполняет трюм тонущего корабля. Не спасая, а утягивая на дно.
Но согласно контракту, Идразель нашёптывал и усиливал в Рэтклиффе желания – тёмные, искажённые, чудовищные. Он не говорил «убей». Он говорил:
«Чувствуешь? Вот это, вот это — это самое сильное, что ты когда-либо испытаешь. Хочешь ещё?»
А Эдвин хотел ещё. Всегда хотел ещё. И всегда получал и одаривал своего спутника сполна. И самое страшное, что Падшему это нравилось. И именно это он хотел бы забыть.

1942 год.
В следующий раз кольцо оказалось у Дороти Эшфорд, медсестры Добровольческого Корпуса, работавшей в госпитале среди руин Ковентри после немецкой бомбардировки.
Дороти нашла кольцо в руках умирающего солдата. Он передал его ей в знак благодарности за оказанную помощь. Эта вещица была последним, с чем он мог распрощаться и передал его медсестре, после чего скончался. В спокойствии. Дороти надела его не сразу. Она считала, что не достойна такого, но всё же, эта вещица показалась ей красивой и дарила надежду. Со слов умершего солдата, достаточно было поверить в то, что надежда есть, и медсестре хотелось поверить.
Идразель проснулся. И впервые за несколько десятков лет захотел помочь, влекомый верой девушки.
Не из альтруизма. Из искупления. Уайтчепел горел в его памяти, и Дороти – молодая, добрая, яростно живая – была полной противоположностью Рэтклиффа. Через неё ламмасу мог сделать хорошее. Доказать себе, что он не потерял своего начала.
После череды ночей, когда он насылал на неё видения, девушка поддалась и позвала его, предложив сосуд. Он вселился в неё. Дороти чувствовала его как второй голос в голове: тёплый, грустный, бесконечно усталый.
Идразель дал ей дар: она могла чувствовать желания раненых – и отвечать на них. Солдат, который хотел услышать голос матери, слышал его в словах Дороти. Лётчик, который хотел увидеть море, видел его, когда она описывала вид из окна. Ребёнок, который хотел, чтобы перестало болеть, переставал чувствовать боль, когда она держала его за руку.
Одиннадцать дней. Дороти работала одиннадцать дней без сна, без еды, на чистой вере и демонической силе, и каждый человек, которого она касалась, чувствовал себя лучше.
На двенадцатый день её тело сдало. Идразель почувствовал, как оболочка разрушается – сердце, перегруженное сверхъестественной энергией, остановилось. Он мог удержаться, выжать из неё ещё день, ещё час. Он отпустил.
Дороти Эшфорд умерла во сне, с улыбкой, в палате, полной выздоравливающих. Кольцо сняли с её пальца и отдали семье. Но Идразель не ушёл медный ободок.
Это был единственный раз, когда он сделал правильный выбор. Он знает это. И знает, что одиннадцать дней добра не уравновешивают осень 1888-го.

•

История носителя:

Леон Реймонд Бирн.
Когда Дороти Эшфорд умерла в госпитале Ковентри в 1942 году, её личные вещи, включая потемневшее медное кольцо, были отправлены семье. Мать Дороти, Хэрриет Эшфорд, получила посылку с фронтовым письмом соболезнования и картонной коробкой, в которой лежали: форменные часы, молитвенник, фотография отца и кольцо.
Хэрриет надела кольцо один раз. Один. Сняла через час, положила в шкатулку и больше не трогала. Она не могла объяснить почему, просто сказала дочери (младшей сестре Дороти, Маргарет): «В нём что-то живёт. Что-то грустное. Пусть лежит.»
Шкатулка с кольцом передавалась по женской линии:
Хэрриет Эшфорд (1900–1971) – хранила, не носила
Маргарет Эшфорд-Кросби (1926–2003) – хранила, не носила, однажды показала внучке и сказала: «Это кольцо твоей тёти Дороти, которая была святой. Не надевай его.»
Элинор Кросби-Бирн (1958–2019) – мать Леона.
Элинор вышла замуж за Джеймса Бирна, инженера-судостроителя, в 1981 году отправившись с мужем в США. Кольцо переехало в семью Бирн как часть «бабушкиного наследства» - шкатулка красного дерева с потёртым бархатом внутри, в которой лежало позеленевшее медное кольцо и пожелтевшая фотография улыбающейся женщины в форме медсестры.
Леон рос с этой шкатулкой на каминной полке. Мать иногда доставала кольцо и рассказывала историю тёти Дороти – героини войны, святой женщины, которая умерла, спасая раненых, а Леон слушал вполуха. Кольцо было просто кольцом, семейной реликвией, не более.
Родился же Леон в августе 1986 года.
Детство было, в общем, хорошим. Дом в Магнолии, окно спальни выходило на Пьюджет-Саунд, и Леон засыпал под гудки сухогрузов. Отец рано начал брать его с собой на верфь, не чтобы учить профессии, а чтобы мальчик знал, что такое работа руками. Мать читала ему вслух до двенадцати лет, пока он сам не начал стесняться.
Музыка появилась в десять. Соседский мальчик получил на день рождения старую акустическую гитару, быстро потерял к ней интерес, и Элинор за двадцать долларов выкупила инструмент для сына. Леон не расставался с ней три года. Играл плохо, потом сносно, потом хорошо. К пятнадцати у него была первая школьная группа, название которой сейчас стыдно вспоминать. К семнадцати – вторая, уже серьёзнее.
После школы Леон не пошёл в колледж. Это был первый серьёзный конфликт с отцом – Джеймс не кричал, Джеймс просто перестал разговаривать с сыном на несколько месяцев. Элинор, как всегда, смягчала углы, и в итоге отец согласился: год. Один год попробовать. Потом колледж.
Год растянулся на пять.
Группа называлась Harbor Lights – четверо парней, играли что-то между инди-роком и пост-панком, с претензией на серьёзность, которая иногда получалась, а иногда нет. Леон был вокалистом и писал большую часть текстов. Голос у него был не сильный, но цепляющий -  низкий, чуть надтреснутый.
Первые два года – клубы Сиэтла, Портленда, иногда Ванкувер. Потом выпустили EP на маленьком местном лейбле, получили неплохую рецензию в The Stranger, и что-то сдвинулось. Турне по Западному побережью. Потом – по всей стране, в составе разогрева у группы покрупнее: три месяца на автобусе от Сиэтла до Нью-Йорка и обратно, через Чикаго, Остин, Нэшвилл, маленькие площадки, большие площадки, бары на шестьсот человек, которые набивались под завязку, и бары на шестьсот человек, куда приходило тридцать.
Это были лучшие годы его жизни. Он знал это уже тогда, что редкость, обычно такое понимаешь задним числом.
Кокаин появился в турне. Не как проблема, а как инструмент. После концерта ты не можешь спать, но в семь утра автобус уезжает в следующий город, и ты либо находишь способ оставаться живым, либо ломаешься. Леон нашёл способ.
Алкоголь был всегда. Виски, пиво, водка – в барах после выступлений, в гримёрках, в автобусе. В семье Бирн никто не был алкоголиком в классическом смысле; дед по отцу пил, но «прилично». Леон пил неприлично, но пока это выглядело частью профессии, никто не замечал. В том числе он сам.
Второй альбом вышел в 2007-м. Он был лучше первого – зрелее, страннее, с текстами, которые Леон писал в три часа ночи в отелях, когда дорожка уже кончилась, а сон ещё не пришёл. Альбом получил хорошую прессу. Продажи были средние. Лейбл был доволен. Они начали работать над третьим.
Всё развалилось осенью 2008-го, и по причинам настолько банальным, что Леон потом много лет не мог заставить себя рассказать об этом честно. Гитарист ушёл – его жена забеременела, ему предложили нормальную работу в Портленде, он выбрал нормальную работу. Барабанщик начал встречаться с вокалисткой другой группы, и они решили делать что-то вместе. Басист остался с Леоном, но без остальных двоих это уже было не то.
Леон пытался собрать новый состав. Пробовал полгода. Не получилось – не технически, а по какой-то невидимой химии, которая либо есть, либо её нет. К зиме 2009-го он понял, что Harbor Lights мертвы. И он вместе с ними.
Три месяца он не выходил из квартиры в Капитолийском Холме. Пил много, курил траву, иногда что-то посильнее. Мать приходила раз в неделю, приносила еду, молчала. Отец не приходил вообще.
В феврале 2010-го Леон пришёл домой к родителям и сказал отцу, что, наверное, был неправ.
Джеймс Бирн в ответ на это сказал только: «Приходи в понедельник в офис. Начнём с диспетчерской.»
Это была первая и последняя раз, когда отец говорил с ним о его музыке.
Bryne Freight & Logistics – региональные грузоперевозки по штату Вашингтон, с захватом северного Орегона и иногда Айдахо. Компанию в 1972 году основал дед Леона, Роберт Бирн. Отец перехватил её в 89-м, когда дед умер, и за двадцать лет превратил из трёх грузовиков в парк из тридцати. Ничего грандиозного – средний региональный игрок, стабильный, без долгов, с хорошей репутацией. Возили всё: продукты для сетей супермаркетов, стройматериалы, оборудование для верфей (здесь отец использовал старые связи), иногда рефрижераторы с морепродуктами из Аляски через порт Сиэтла.
Леон начал с диспетчерской. Отец настоял: никаких поблажек, никакого сына-принца. Восемь месяцев Леон сидел за компьютером, принимал звонки, распределял машины, учил имена водителей и маршруты I-5 и I-90. Потом полгода — на складе. Потом в логистике. Потом — договоры с клиентами, куда Леон перешёл уже легче, потому что человек, умеющий очаровывать публику в клубе, умеет очаровывать и закупщика из фирмы.
Он оказался способным. Это его самого удивило.
К двадцати семи годам Леон стал коммерческим директором. Не потому, что сын владельца, а потому, что он действительно принёс компании три крупных контракта за год. Отец этого не сказал вслух, но однажды вечером, когда они вдвоём пили пиво на веранде дома в Магнолии, Джеймс вдруг произнёс: «Ты в этом лучше, чем я думал. Лучше, чем я.» Леон запомнил эту фразу. Она до сих пор где-то в нём.
С алкоголем стало сложнее, но внешне — приличнее. Леон больше не пил в пять утра в гримёрке; он пил вечером дома, два-три стакана виски, иногда четыре, в выходные больше. Кокаин почти ушёл — оставался для «особых случаев», которых становилось всё меньше. Он встретил Клэр в 2013-м — архитектор, умная, красивая, из тех женщин, рядом с которыми хочется быть лучшей версией себя. Он женился на ней в 2015-м. Она знала про алкоголь и говорила, что это под контролем. Леон тоже так думал.
В 2017-м Джеймс Бирн умер — инфаркт, внезапно, в субботу утром на кухне, когда варил кофе. Ему было шестьдесят три. Леон принял компанию.
Первые два года шли хорошо. Он расширил парк до сорока двух машин, добавил контракты с двумя новыми сетями,
Но случился надлом, оправивший всё в бездну.
Элинор Бирн умирала долго. Рак, диагностированный в середине 2018-го, химиотерапия, ремиссия на полгода, рецидив, снова химия, хоспис, морфин. Леон возил её на процедуры сам — не водитель, не Клэр, он. Это было единственное время в его жизни, когда они с матерью разговаривали по-настоящему, а не как взрослый сын и взрослая мать, у которых есть отрепетированные роли. В машине, по дороге из клиники обратно домой, она говорила странные вещи — про своё детство, про отца Леона (оказалось, она его боялась первые годы брака), про книги, которые больше не успеет прочесть.
Однажды — это был февраль 2019-го, мать уже почти не вставала — она сказала Леону:
«Ты знаешь, у нас хорошая жизнь была. У меня. У тебя, надеюсь, тоже будет. Но ты помни, пожалуйста: деньги — это не для того, чтобы их было много. Деньги — это чтобы кому-то стало легче. Больше ни для чего. Если забудешь — будет плохо.»
Элинор умерла в мае. Леон сидел с ней в хосписе последние четыре дня, почти не спал, и когда она наконец ушла — тихо, во сне, — он вышел на парковку и просидел в машине два часа, не заводя мотор.
Через три месяца он сделал то, что потом не мог себе объяснить рационально.
В районе SoDo, к югу от центра Сиэтла, работал небольшой приют для бездомных подростков – Harborlight House. Названием совпадал с его бывшей группой, и Леон впервые услышал о нём случайно, от знакомой волонтёрки на каком-то благотворительном ужине. Приют был в плохом состоянии: старое здание начала XX века, постоянные проблемы с финансированием, тридцать коек, основной спонсор недавно ушёл. Директор -женщина лет шестидесяти, Патриция Уолтерс, бывшая социальный работник, говорила с Леоном откровенно: денег хватит максимум на четыре месяца, потом закрываемся.
Леон выписал чек. Потом ещё один. Потом предложил взять приют под регулярное финансирование через свою компанию, формализованно, с налоговыми выгодами, но по сути – он просто оплачивал аренду, зарплаты персонала и часть продуктов. Около ста тысяч долларов в год. Для Bryne Freight это была заметная, но посильная сумма. Клэр была «за». Бухгалтерия ворчала, но делала.
Это продолжалось почти четыре года.
Леон не был хорошим благотворителем в том смысле, в каком бывают хорошие. Он не ходил читать подросткам лекции, не фотографировался на Рождество с детьми из приюта для соцсетей, не давал интервью. Он появлялся раз в два-три месяца, пил кофе с Патрицией на кухне, слушал, что нужно, выписывал чек или решал вопрос по телефону со своим юристом. Но — появлялся. И дети его знали в лицо. Некоторые — по имени.
Патриция однажды ему сказала, что он единственный из её спонсоров за тридцать лет, кто ни разу не попросил поставить своё имя на табличке.
Леон пожал плечами. Ему было неловко от этой благодарности. Он не чувствовал себя хорошим человеком; он чувствовал себя человеком, у которого умерла мать и который пытается как-то с этим жить.
К концу 2020 года он принял несколько решений, которые тогда казались разумными. Вложил резервы в обновление парка – десять новых тягачей в кредит, с расчётом на рост, который не случился. Взял короткий займ под оборотку, потом длинный – рефинансировать короткий. Нанял нового финансового директора, Раймонда Колсона – по рекомендации одного из партнёров, с хорошим резюме, убедительного, спокойного мужчину за пятьдесят с почти военной выправкой.
Колсон начал работать в марте 2022-го.
К осени того же года Клэр сказала, что хочет поговорить.
Разговор был такой, каких Леон до этого не слышал никогда. Она говорила тихо, не плакала, не кричала. Сказала, что его нет уже примерно два года. Что она живёт с человеком, который пьёт и молчит. Что она пыталась. Что больше не может. Что она встретила кого-то — нет, у неё с ним ничего не было, но она думала о нём, и это уже ответ. Что она уходит.
Леон в тот вечер выпил бутылку Bulleit в одиночку и заснул на диване, не помня, как оказался там.
Развод был оформлен в начале 2023-го.
Ночью 14 августа 2023 года Harborlight House сгорел.
Официальная версия — электропроводка. Здание было старое, 1911 года постройки, с мансардой и деревянными перекрытиями. Проводку меняли частично ещё в восьмидесятых. Пожар начался около двух ночи, на втором этаже, распространился быстро. Пожарные приехали через шесть минут. Этого хватило, чтобы спасти шестнадцать человек. Не хватило, чтобы спасти четверых.
Трое подростков. И Патриция Уолтерс, которая, как потом восстановили по показаниям выживших, поднялась на второй этаж, выводя ребят, и успела вывести двоих, но не успела выйти сама.
Леон узнал в пять утра, по звонку от своего юриста, который увидел новости.
Он приехал к пепелищу около семи. Стоял на противоположной стороне улицы, за лентой, в старой толстовке, без кофе, без сна. Рядом толпа – журналисты, полиция, соседи. Никто его не узнавал. Он просто стоял и смотрел, как из того, что когда-то было зданием, тянется тонкий дым.
Расследование заняло полгода. Электрика. Ничей злой умысел. Система противопожарной сигнализации была в рабочем состоянии, но одна из секций – именно та, где начался пожар – давала ложные срабатывания последние месяцы, и персонал, возможно, среагировал не сразу. Следствие никого не обвинило. В отчёте фигурировал абзац про «недостаточное обновление инженерных систем в связи с ограниченным бюджетом учреждения».
Леон прочитал отчёт и понял: если бы он в 2022-м не ушёл в оборонительный режим, если бы не экономил, если бы оплатил капитальный ремонт проводки, про который Патриция осторожно говорила ему ещё полтора года назад, - они были бы живы.
В январе 2024-го один из бухгалтеров пришёл к Леону с распечатками. Это была женщина, что начинала работать при отце, и говорила редко, но всегда метко. Марго Риос.
Раймонд Колсон последние полтора года систематически сливал коммерческую информацию: структуру затрат, маржу по ключевым контрактам, переговорные позиции, основному конкуренту Bryne в регионе. Он же, через цепочку подставных счетов, занимался мелкими, но регулярными махинациями с ценными бумагами компании — не настолько крупными, чтобы вскрыться на аудите.
Леон посмотрел на распечатки и вдруг понял, что последние полгода три крупных тендера проиграла с разницей в два-три процента.
Он перестал спать. Точнее, спал, но четыре часа в среднем, с таблетками. Пил больше.

Март 2024 года.
Леон получил сообщение от старого знакомого — Дэнни Ковача, барабанщика одной из групп, с которыми Harbor Lights когда-то делили сцену в Портленде. Дэнни давно ушёл из музыки, занимался теперь продюсированием, и у него, как оказалось, была привычка собирать людей по странным поводам. Сообщение было коротким: «бро, ты живой вообще? в пятницу есть штука, приходи, тебе понравится, это не клуб, это кое-что другое».
Леон не хотел идти. Он пошёл. Не потому, что хотел увидеть Дэнни просто вечер в квартире один на один с виски стал страшнее, чем вечер в чужом месте среди чужих людей.
Какой-то подвальный бар на границе Джорджтауна, без вывески, вход со двора, за металлической дверью без ручки. Внутри – красный свет, низкий потолок, запах благовоний поверх запаха сырости. Человек пятьдесят. Кто-то танцевал под медленную, вязкую электронику; кто-то сидел по углам и говорил вполголоса. Леон подумал, что это одна из этих сиэтлских историй – богемная публика, которая притворяется, что знает больше, чем знает, и носит одежду, в которой невозможно работать руками. Очередная частная вечеринка.
Дэнни обнял его, ткнул в плечо, сунул в руку стакан чего-то с ледяной крошкой, вечер обрёл новые краски.
В это самое время, где-то в этом здании, но вдали от глаз, группа людей начала совершать один из ритуалов, в шутку ли, серьёзно ли, но ритуал был совершен с некоторыми изменениями, из-за невозможности найти подходящий элемент. Так они посчитали. Но ответ на действия оккультистов был не тем, каким они ожидали. Существо притянулось к некогда знакомому металлическому ободку и притаилось.

У моста Аврора. Два часа ночи.
Леон Брин стоял у перил и смотрел на чёрную воду залива Пьюджет-Саунд. В кармане пальто телефон с тридцатью двумя непрочитанными сообщениями от юриста, бывшей жены и кредиторов. В крови виски. В голове тишина. Та особенная тишина, которая наступает, когда человек уже принял решение и ему больше не нужно думать.
Что же привело его сюда? Период турбулентности в бизнесе, махинации с ценными бумагами бухгалтером, который в последствии слил чувствительную информацию конкурентам и, собственно, развод с некогда любимой женщиной. И сейчас, стоя рядом с водой, Леон думал о том, а была ли эта любовь хоть на капельку настоящей?
Идразель почувствовал его за мили. Не конкретно Леона, а запах. Разбитое желание жить, растворяющееся в ночном воздухе над водой. Для Осквернителя – как вспышка маяка в прибрежном тумане.
Но было кое-что ещё. Что-то, что заставило Идразеля потянуться именно к этому человеку из тысяч отчаявшихся в Сиэтле той ночью.
Кольцо.
Оно находилось сейчас в кармане пальто Леона, и Идразель узнал. свой якорь. Свой старый путь. Нить, связывающая его с миром, тянулась от Бездны к этому кусочку позеленевшей меди.
Леон Брин был не просто отчаявшимся. Он был связан с Идразелем через поколения, через кровь Эшфордов, через кольцо, которое мертвым грузом в его кармане. Связь тонкая, как паутина, но достаточная, чтобы падший нашёл дорогу и постучался в сознание. Легкий метафорический стук совпал с…
Пока Бирн размышлял о своей жизни, о том, что у него ничего не осталось, к нему из подворотни вышла пара местных смутьянов и потребовало денег. Мужчина хотел спустить вс на тормозах, сказав, что наличных нет, а от карты проку не будет, лишь вызвал волну гнева.
Всё случилось быстро. Отсверк холодной стали в свете фонарей, резкая боль где-то под рёбрами и толчок в грудь. Леон пошатнулся, оступился и упал, прижавшись спиной к холодным стальным перилам.
Грабители решили проверить его карманы, нашли кольцо, поняли, что ничего за него не выручат и бросили рядом с умирающим Бирном. В эту ночь им не повезло. И ему не повезло. Случайность в череде неприятностей.

Вселение было... тихим. Не взрыв, не вспышка. Леон лежал у перил, и вдруг ветер - солёный, невозможный для пресноводного залива - ударил ему в лицо. И голос, не в ушах, а внутри, в том месте, где раньше была тишина, произнёс:
«Не сейчас. У меня на тебя есть планы.»
Леон моргнул. Вдохнул полной грудью, ощущая на губах привкус металла. Медленно обвел взглядом себя, взял в руку кольцо и надел его на мизинец.

Окружающие Леона отметили позитивные изменения в поведении, медленно, но верно родовой бизнес начинал восстанавливаться, под чутким руководством Бирна, но по истечении двух лет всё ещё находятся проблемы, которые привлекают внимание Леона.
Постепенное восстановление дела позволило израненной душе Бирна отвлечься и в один из дней, когда Идразель решил познакомиться с местными творческими дарованиями, он встретил молодую художницу. Один взгляд на неё разбудил что-то, что казалось было забыто.

— хроники: кровавая луна —
Ресурсы и связи: Активы фамильной компании грузоперевозок ВF, квартира, Хонда Паспорт 4 поколения в ярко оранжевом цвете. Урсула Рейнхарт, как дарующая Веру.
• -

— дополнительно —
• Вера: Время от времени Идразель посещает Урсулу. Они разговаривают  об искусстве, о жизни, о том, что она чувствует. Идразель слушает по-настоящему, с нечеловеческим вниманием, буквально ощущая её эмоции. Идразель вкладывает в каждую картину крошечный фрагмент знания, который активируется при взгляде зрителя. Фрагмент питается верой Урсы в своё искусство - и, опосредованно, верой каждого зрителя, который ощущает хоть что-то при взгляде на картины. В основном он занимается тем, для чего и был создан, побуждение к переменам, и самостоятельно, и через руки тех, кто заключил с ним пакт, но со временем эти перемены порождают конфликты.

• Знания: Бурь [2], Желаний [1].
• Достоинства: -
• Недостатки: Обратный кадр

---

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

• Связь с вами: ЛС