Кухня

Щелчок.

— …спасибо, что подарил мне этот диктофон. Он правда классный. Такой винтажный, ух. А как его включать?
— Ты уже включила.
— Да? Погоди… А, вот. Не против, если запишу наш разговор?
— Нет, конечно. Только поставь его подальше от плиты.
Шорох, короткий стук. Что-то тяжёлое передвигают по столу.
— Здесь нормально?
— Здесь он будет записывать холодильник.
— Ладно, поставлю возле дневника. Что готовим?
— Гамбо. С креветками и крабовым мясом. Я пригласил новых постояльцев на ужин.
— Никогда не пробовала.
— Жаль. Передай, пожалуйста, большую кастрюлю. – шорох, возня и звон посуды. – Это из Луизианы, что-то среднее между супом и рагу. В Новом Орлеане я однажды зашёл в маленький ресторан возле Кэнал-стрит. Собирался перекусить и пойти снимать набережную, а просидел там до самого вечера.
— Потому что гамбо был так хорош?
— Потому что пошёл дождь. Но гамбо тоже было хорошим. Подай мне масло, пожалуйста.
Хлопнула дверца шкафчика. На плите что-то негромко шипит; ложка раз за разом скребёт по дну кастрюли.
— А сейчас там что?
— Мука с маслом. Её надо поджарить, а потом добавим овощи. Лук, перец и сельдерей уже помыты. Порежешь?
— Так точно, шеф! Только диктуй по одному. В прошлый раз ты успел дать мне три задания и обидеться, что я всё ещё выполняю первое.
— Я не обиделся.
— Ты очень вежливо переставил меня к другой кастрюле.
— Я решил, что так будет удобнее. Нет, не надо, я сам…
— Уолт?
— Это не тебе.
Несколько секунд слышны только нож и ложка.
— Опять кот?
— На подоконнике. Ему кажется, что уже можно попробовать.
— А тебе?
— Мне кажется, что ещё рано.
— Ну, ты хотя бы можешь дотянуться до плиты. У тебя преимущество.
Уолтер негромко смеётся.
— Мы с ним уже договорились. Сельдерей тоже порежь, пожалуйста.
— Хорошо. Слушай, раз уж идёт запись, расскажи о себе.
— Ты ведь знаешь.
— Не всё. И я хочу, чтобы ты сам рассказал. Как в аудиодневнике. Мы же собирались его вести?
— Собирались.
— Вот. Подожди, сейчас начну как положено… Аудиодневник Аниты Моро. Или мне лучше сказать Таулер?
— Как ты хочешь.
— Тогда Таулер. Анита Таулер. Кассета номер один. Сегодня тридцатое марта две тысячи второго года, вторую ночь подряд льёт дождь, а мы с Уолтом готовим ужин для постояльцев нашего нового пансиона. На людях я Джоанна, он Алан Хэндерсон, а эту кассету мы никому не дадим. Даже если очень попросят. Особенно если очень попросят.
— Разумно.
— Мы изображаем семью. Я дочь-катастрофа, а Уолтер — добрейшей души отец, который сдаёт комнаты почти даром и удивляется, что на ремонт опять ничего не осталось.
— На ремонт осталось.
— У тебя на лестнице ведро.
— Крыша оказалась дороже, чем я думал.
— Так и запишем. Теперь твоя очередь.
Ложка перестала скрести. Раздалось густое шипение, затем стук ножа возобновился.
— Пансион на Амстердам-авеню, недалеко от Морнингсайд-парка. Тут рядом университет, собор, библиотека…
— Уолт, адрес я знаю. Я здесь живу.
— Я думал, ты хочешь начать дневник основательно.
— Ну, да. Я вот что хотела спросить. Почему мы переехали?
— Потому что меня узнала женщина, которую я лечил почти двадцать лет назад. Сначала я решил, что она обозналась, но она помнила мою фамилию и Винсента. Даже кабинет. Я сказал, что она, должно быть, встречалась с моим отцом.
— С твоим отцом, которого тоже зовут Уолтер.
— Такое бывает. Уолтер-младший, Уолтер-старший.
— И который работает психиатром. В том же госпитале.
— И вот поэтому мы и переехали. Документы у нас были готовы, Элизабет помогла с домом. Пока обживёмся здесь, посмотрим, что нужно сделать…
— Крышу.
— Кроме крыши. Насчёт документов надо будет ещё позвонить Солу.
— Гудману? Скажи ему, что я не хочу второй раз получать паспорт с такой фотографией.
— По-моему, ты хорошо получилась.
— У него я сама на себя не похожа. Ты гораздо лучше снимаешь.
— Я передам, когда Хьюэлл и Патрик зайдут к нам. Добавляй овощи, только осторожно.
Шипение стало громче. Анита отодвинула что-то от плиты и несколько раз быстро перелистнула страницы.
— Так. Настоящее имя — Вальтер Людвиг Тененбаум. Семнадцатое декабря сорок седьмого года, Бостон. Правильно?
— Правильно. Хотя Уолтер — тоже настоящее.
— Я знаю. Мне твоё полное имя нравится. Просто хотелось бы научиться произносить его с первого раза.
— Мама произносила без труда.
— Бриджит?
— Да. Бриджит Марсин Таулер. Она была родом из Эльзаса. Её отец, Мартин, владел сильвинитовой шахтой возле Виттельсхайма. Когда началась война, семью вывезли, а маму отправили в Бостон к знакомым. Дед остался в Европе и без вести пропал в августе сорок второго; вероятно, он погиб в концлагере. От него сохранилось только несколько писем и фотография. Мама иногда её доставала, но почти ничего не рассказывала.
— А отец?
— Герхардт Пауль Вильгельм Тененбаум. Он приехал из Гамбурга ещё мальчишкой, в тридцать пятом. Потом работал на верфях. Они с мамой познакомились после войны, поженились, родился я, потом Маринетта, чуть попозже близняшки — Реми и Николь.
— У меня тут написано, что Николь кусалась.
— Обе кусались. Просто Реми чаще успевала убежать.
— Ты раньше этого не рассказывал.
— Неужели?
— Ага. Продолжай.
Уолтер несколько раз стукнул ложкой о край кастрюли.
— Денег всё время не хватало. Отец мог принести домой заработок, а мог проиграть его, напиться и явиться к утру. Мы довольно быстро научились понимать по шагам, каким будет вечер. Я заранее уводил девочек в нашу комнату. Иногда получалось. Иногда мама начинала с ним спорить, и тогда приходилось возвращаться.
— Ты за неё заступался?
— Старался. Пользы было немного, я ведь был совсем ребёнком. Потом я стал старше, а он начал злиться сильнее. Мне казалось, если всё делать правильно, не попадаться под руку, не оставлять вещи где не надо, то хотя бы часть этих вечеров можно будет пережить спокойно. Я многое делал заранее. До сих пор делаю.
— Например, раскладываешь продукты в том порядке, в котором они понадобятся?
— Это удобно.
— Я не спорю. Я уже поняла, что не надо переставлять твоё масло.
— Нет, масло можешь переставлять. Только скажи куда.
Тихий смех. Снова шуршит бумага.
— А они… уже тогда были с тобой?
— Голоса? Да. Сколько себя помню. Я долго не понимал, что у других всё иначе. Когда говорили «подумай хорошенько», я думал, что надо всех выслушать и решить. Аннет потом очень удивилась такому объяснению.
— Они с тобой разговаривали?
— Не обязательно со мной. Между собой тоже. Иногда было интересно, иногда мешало. Я мог целый урок слушать спор и не услышать учителя. Потом научился хотя бы замечать, когда это происходит. А сейчас… сейчас мне было бы странно, если бы вдруг стало совсем тихо.
— Приятно странно?
— Не знаю. Я так не жил никогда. Мне не понять. Анита, подай бульон. Он в холодильнике, на нижней полке.
Хлопнула дверца. В кастрюлю медленно льётся жидкость.
— Отец погиб осенью шестьдесят третьего. Двадцать первого ноября. На следующий день убили Кеннеди, и все говорили только об этом. Я потом узнал, что отец напился, сел за руль и сорвался с моста. Машину нашли. Тело — нет.
— И ты взял мамину фамилию.
— Да. С ней мне было легче. Мама устроилась в прачечную, я после школы работал на авторазборке мистера Дарнелла. Ворчливый был старик, но хороший. Он сперва только позволял мне мести и разбирать мелочь, а потом начал учить. Машину я у него водить научился. Правда, по свалке. Там трудно было задеть что-то, что ещё не было разбито.
— И он подарил тебе «Плимут»?
— Позже. После пожара.
Нож перестал стучать.
— Ты можешь это пропустить, если не хочешь.
— Я могу рассказать. Просто… Поставь, пожалуйста, маленькую кастрюлю на соседнюю конфорку. Для риса.
Звон посуды, шум воды.
— Это было следующим летом, в шестьдесят четвёртом. Я с утра ушёл к Дарнеллу. К обеду приехал Барни, один из механиков, сказал, что в нашем районе пожар. Дарнелл дал мне машину. Пока я добрался, полыхал уже весь Дорчестер. Мама и девочки остались внутри дома. Потом сказали, что кто-то бросил сигарету на крыльце. Старый дом, деревянные перекрытия… Я много раз думал, что мог бы вернуться раньше. Хотя раньше я не знал, что нужно возвращаться.
— Ты ведь был на работе.
— Да. Сейчас я это понимаю. Тогда понимал гораздо хуже.
Некоторое время слышны только вода и дождь за окном.
— На похоронах я встретил Аннет Мурнер — дочь маминой старшей сестры, Беатрис. Аннет было всего девятнадцать лет, но она уже всё решила за нас обоих. Сказала, что я поеду с ней в Портленд. Я спросил, куда мне девать вещи. Она принесла коробки. Потом я спросил про школу. Она сказала, что школы есть и в Портленде. Я, кажется, просто не мог понять, почему человек хочет забрать к себе такую обузу.
— Она не могла бросить тебя одного.
— Да. И была очень упрямой. Дарнелл собрал мне старую Fury, пятьдесят восьмого года. Она выглядела лучше, чем ездила, но до Портленда мы добрались. Аннет всю дорогу убеждала меня, что указатель топлива исправен. Он показывал полный бак даже тогда, когда мы встали на обочине.
— Я начинаю понимать, откуда у тебя эта привычка.
— Какая?
— Проверять всё по второму разу.
— Иногда это экономит много времени. Уменьши огонь, пожалуйста. Теперь можно оставить, пусть варится. А рис промой ещё раз.
— Я уже дважды промыла.
— Тогда достаточно.
Анита негромко фыркает.
— В Портленде я закончил школу, потом учился в колледже, в университете, в медицинской школе. Долго. Аннет уже работала, когда я всё ещё сдавал экзамены. Она считала, что я слишком хорошо умею слушать людей, чтобы всю жизнь разбирать автомобили. Дарнелл, кстати, был с ней совершенно не согласен.
— А ты?
— Мне нравилось разбирать автомобили. Там обычно можно было найти, что именно сломалось. С людьми было труднее, но мне хотелось научиться. Не только из-за себя. Иногда человек приходил, садился напротив и первый час извинялся за то, что занимает твоё время. Я довольно хорошо понимал, почему он извиняется.
— А группа когда появилась?
— Пока мы учились. Аннет играла на гитаре и пела. Я сначала просто сидел рядом, потом попросил показать аккорды. Мы нашли ещё нескольких ребят: Криса, Джона и Диану. Собирались, когда у всех получалось. По субботам иногда играли в «Лагуне».
— На той кассете, где кто-то всё время просит сделать потише?
— Это хозяин «Лагуны». Он считал, что из-за нас посетители не слышат друг друга.
— Ты говорил, вам хлопали.
— Хлопали. Некоторые даже специально. Иногда мы и правда хорошо играли, особенно если успевали порепетировать.
Анита смеётся, и Уолтер продолжает уже заметно веселее:
— Мы играли чужие песни, пробовали сочинять свои. Про Вьетнам, про полёт на Луну — всё, о чём тогда говорили. Однажды вставили в запись речь Кеннеди. Крису очень нравилось, он потом включал её при каждом удобном случае. У нас было несколько постоянных слушателей, половину которых мы знали по именам. А потом начались работа, экзамены, переезды. Джон женился. Диане надоело таскать бас-гитару. Я уехал в Лос-Анджелес продолжать обучение. На каникулах ещё собирались, но всё реже.
— Жаль.
— Да. Зато записи остались. Правда, на одной из них Крис двадцать минут настраивает барабаны.
— Это я слышала. Я думала, песня такая.
— Он был бы счастлив это услышать.
Звякнула крышка. Уолтер отставил что-то на стол.
— А фотографировать тебя тоже она научила?
— Снимать я начал сам. Но первый человек, которого мне всё время хотелось фотографировать, — Аннет. Я купил Canon FT QL, потом ещё одну камеру и ещё одну... Я потом покажу тебе свою коллекцию. У меня где-то до сих пор лежат Zeiss Ikon Contarex и Leica R3. Ещё где-то должна быть Minolta XD-7…
— Уолт.
— Да?
— Ты отвлекаешься.
— Ах, да. Аннет я снимал повсюду: за столиком в кофейне, в саду, на репетициях… Она сначала терпела, а потом стала закрываться ладонью.
— На одной фотографии она показывает тебе средний палец.
— Это как раз после моего обещания сделать последний кадр.
— Красивый кадр.
— Один из лучших. Я его сам проявлял. Там свет из окна падал сбоку, и если немного передержать бумагу, лицо терялось в тени. Пришлось испортить несколько листов фотобумаги.
— Ты до сих пор её так печатаешь? Сам?
— Иногда. Негативы хорошо сохранились.
Листы дневника тихо шуршат. Ложка звякнула о тарелку.
— Уолт, я читала её письма.
— Знаю.
— Знаешь?
— Ты как-то спросила про вещь, о которой я тебе не рассказывал. Она была в одном из писем.
— Почему ты ничего не сказал?
— Я думал, ты сама заговоришь. Ты ведь можешь спрашивать меня о ней. И письма я могу показать. Только возвращай, пожалуйста, в конверты: там даты.
— Я вернула. Просто… Я хотела понять, какая она была. Для тебя. Вы ведь были двоюродными, но ты говоришь о ней…
— Я знаю, как я о ней говорю.
— Ты любил её?
Уолтер отвечает не сразу.
— Да.
— А она знала?
— Я ей не говорил. Даже про себя старался называть это как-нибудь иначе. Она была моей кузиной. Мы жили в одном доме, она заботилась обо мне, и я очень боялся, что однажды всё испорчу. Поэтому молчал. Иногда мне казалось, что она понимает. Но я никогда не спрашивал.
— И сейчас не знаешь?
— И сейчас не знаю.
— Прости.
— Ты ничего плохого не сказала. Только я не могу рассказать тебе, что чувствовала она. У меня и со своими чувствами сложности.
Анита придвигает диктофон; плёнка на мгновение начинает ловить низкий гул.
— Опять холодильник, — тихо говорит Уолтер.
— Да. Я сейчас.
Короткий стук.
— Когда ты работал в Лос-Анджелесе, она переехала к тебе?
— Да, в семьдесят пятом. Нашла работу, перевезла книги, потом ещё раз книги привезла, затем… снова книги. Она очень много читала. – Уолтер ненадолго замолчал.
— Мы собирались проехать через всю страну. Я купил Ford Torino GT, семидесятого года, и мы несколько месяцев спорили о маршруте. Она хотела обязательно заехать в обсерваторию, я хотел фотографировать всё подряд, и никто не хотел считать, сколько уйдёт на бензин.
— А потом она заболела.
— Да. В конце семьдесят шестого. Лейкемия. Аннет работала с радиоактивными материалами, всё-таки физик-ядерщик, и я долго пытался связать одно с другим. Хотелось найти причину. Хотелось найти во всём этом какой-то смысл или логику. Но я не знаю, почему заболела именно она.
— Ты пытался её лечить?
— Я был рядом. Разговаривал с врачами, читал всё, до чего мог добраться. Иногда слишком много читал и слишком мало был рядом. Она потом сердилась: я приезжал, садился возле кровати и начинал рассказывать про очередную статью. А она хотела, чтобы я просто посидел с ней.
Вода в маленькой кастрюле закипела. Уолтер ненадолго замолчал; слышно, как он передвигает посуду.
— Анита, я правильно отмерил рис?
— Да. Ты просил меня проверить, я проверила.
— Хорошо. Она умерла в Рождество семьдесят седьмого. Потом я вернулся в её дом в Портленде. У меня не получалось оставаться в Лос-Анджелесе. Там всё было приготовлено для жизни, которой больше не будет: машина, карты, её чашка возле моей. Я сначала убрал чашку. Потом достал обратно. В Портленде оказалось не лучше.
— Ты говорил, что много пил.
— Больше, чем можно представить. Крис приезжал, Диана звонила. Я не всегда открывал и почти никогда не брал трубку. Тогда Диана стала оставлять продукты на крыльце. Мне было очень стыдно, когда я их находил. Но я хотя бы выходил за дверь.
— Письмо ты нашёл уже потом?
— Ага, в Библии, которую Аннет отдала мне незадолго до смерти. Она знала, что я её не открою, поэтому письмо положила сразу за переплётом. Написала, что я могу поехать один. Что маршрут уже есть и мне не обязательно придумывать всё заново. Я долго злился на неё за это. Мне казалось… мне казалось, что это неправильно – даже умирая, она продолжала заботиться обо мне, думала о том, что со мной станет после того, как она уйдёт.
— «Ты» и «злился» в одном предложении?
— Да. Знаю. На меня это не похоже. Позже я собрал вещи, отдал ключи Диане, проверил машину и уехал. Это было в сентябре семьдесят девятого. Больше я никогда не возвращался в Портленд. Не могу сказать, что сразу стало легче. Нужно было просто каждое утро решать – куда ехать дальше. А по дороге попадались вещи, которые хотелось снять.
— У тебя очень много фотографий пустых мотелей. И заправок.
— Я там останавливался.
— Таких заправок тысячи по всей стране. Но у тебя получалось запечатлеть их особый шарм.
— Наверное, мне хотелось снять своё же собственное настроение. Я снимал всё: людей, дороги, мосты… Некоторые мои фотографии покупали National Geographic. Но больше всего плёнок так и осталось в коробках. В Новом Орлеане я всё-таки добрался до реки, кстати. На следующий день.
— Когда перестал есть гамбо?
— Когда перестал идти дождь.
Анита смеётся. Где-то негромко играет музыка; на несколько секунд она становится громче.
— Гершвин?
— Я убавлю, если мешает.
— Не мешает. Ты его всегда включаешь, когда рассказываешь о тех годах.
— Мне с ним удобнее думать. Когда играет Гершвин, мир преображается. Он становится глубже, будто оттенков синего становится больше. И некоторые звуки… как будто фольгу пожевал. Да, я знаю, тебе это ничего не объясняет.
— Про фольгу я уже запомнила. А так было ещё до Становления?
— Да. Я однажды пытался объяснить Аннет, почему мне не нравится, как скрипит дверь. Она смазала петли, и мы оба остались довольны. После Становления всё стало сильнее. Цвета, звуки. Голоса тоже. Только раньше они оставались в голове, а потом я начал видеть того, с кем разговариваю.
— И двухголовый кот появился?
— Не сразу. Сперва мне всё казалось, что в комнате кто-то есть. Потом он как-то встал у двери и поинтересовался, не мог бы я угостить его сигаретой. Элизабет тогда много времени провела со мной. Винсент тоже. Мы постепенно разобрались, что помогает, а что только делает хуже. Сейчас я хотя бы не вскакиваю каждый раз, когда темнота в углу решает подойти ко мне поближе и заговорить со мной.
— О, ходячая тьма. Она и сейчас там?
— Да. Но сегодня спокойно. Подай, пожалуйста, лавровый лист.
Шорох пакета.
— А они что-то помнят, чего не помнишь ты?
— Могут подсказать что-то, но память у нас одна на всех. Если уж чего-то нет, то и спросить обычно не у кого. Спорить о том, что произошло, они могут долго. Ты ведь тоже можешь помнить вроде бы одну вещь, но каждый раз вспоминать её чуть иначе.
— Могу. Особенно когда не надо.
— Вот. У меня это ещё и вслух бывает.
— Я заметила.
Ложка осторожно скребёт по дну.
— В Нью-Йорк я приехал в марте восемьдесят первого. Устроился работать в Пресвитерианский госпиталь. Работа тогда очень помогла: я хотя бы знал, куда должен идти и зачем. А зимой следующего года познакомился с Элизабет Фаулерс. Она пришла ко мне на приём.
— И рассказывала про депрессию, которая продолжается долгие-долгие годы?
— Да. Ты это хорошо запомнила.
— Мне всегда было интересно, что она собиралась сказать, если бы ты спросил, сколько именно.
— Я и спросил. Она ответила, что мне будет трудно поверить. Потом у нас были и другие разговоры. Очень скоро стало понятно, что обычных сеансов не будет. Я знал, что мне следовало остановиться, но всё равно ждал, когда она придёт.
— Ты влюбился в неё?
— Меня к ней тянуло. Она понимала вещи, которые мне приходилось подолгу объяснять другим людям. А что-то понимал я, и ей это тоже нравилось. Иногда мы разговаривали почти всю ночь. Потом она рассказала, кто она такая. Что я могу стать одним из них. Малкавианином.
— И ты согласился.
— Не в тот же вечер. Я задавал много вопросов. Сейчас понимаю, что не все были нужные, но тогда они казались мне главными. Я хотел знать, смогу ли продолжать работать, останусь ли собой. Про голод она рассказала. Про солнце тоже. А вот объяснить, как изменится всё остальное, словами было трудно.
— Она хоть пыталась?
— Пыталась. И осталась со мной, когда я перестал понимать даже те объяснения, которые раньше казались ясными. У неё были свои причины выбрать меня, Анита. Я это знаю. Но я помню и то, как она сидела рядом, пока я учился отличать её голос от остальных.
— Я не говорю, что она тебя бросила. Просто ей очень повезло с тобой.
— Мне тоже кое в чём повезло. После Становления она представила меня Князю, помогла остаться в госпитале на ночных сменах; вампиры бывают очень убедительны. Потом появился пансион. Деньги дала Элизабет, дом нашла тоже она. Сказала, что однажды нам пригодится много свободных комнат.
— Пригодились.
— Да. А ещё она познакомила меня с Винсентом Миллсом. Я знал его как хирурга, но до того вечера понятия не имел, что мы теперь Сородичи. Он тогда сказал, что я наконец перестану приглашать его на завтрак.
— И ты перестал?
— Не сразу. У нас с Винсентом были исследования, дежурства, разговоры. Мы пытались понять, что сохраняется от человека после Становления, что меняется и почему у разных Сородичей это происходит по-разному. На многие вопросы у нас до сих пор нет ответа. Зато он хорошо знал наше общество. Я довольно быстро понял, что к нему можно обратиться, если не понимаешь, что происходит. Или если понимаешь и тебе это не нравится.
— Он и сейчас тебе помогает.
— Конечно. Вчера приезжал. Посмотрел крышу, сказал, что хирург из него всё-таки лучше, чем кровельщик.
— Очень жаль. Нам пригодился бы кровельщик.
— Он оставил номер знакомого. Добавь бамию, пожалуйста. Она рядом с томатами.
Звякнула крышка. Что-то негромко падает в кастрюлю.
— А Элизабет когда начала просить тебя о помощи?
— Почти сразу. Сперва советовалась про людей, потом стала рассказывать о Сородичах. Показывала письма, пересказывала разговоры. Иногда присылала кого-нибудь ко мне. Ей нужно понимать, чего люди боятся, на что согласятся, почему поступают так, а не иначе.
— И ты ей рассказываешь?
— Что могу понять. Иногда мне самому хочется знать, для чего ей это понадобилось, но она не всегда отвечает. У неё хватает причин быть осторожной. Я знаю, что должен ей, и знаю, какую работу она от меня ждёт. Иногда я предпочитаю не думать о том, куда именно уходят мои выводы и на что они влияют.
— А пансион?
— Здесь останавливаются её знакомые, новообращённые, которым пока некуда идти. Кто-то ей полезен, кто-то может оказаться полезен позже. Помнишь Билла?
— Седовласый старик? Почти ни с кем не разговаривал?
— Да. Ветеран Вьетнама, сапёр. Очень хороший специалист. Теперь он тоже Сородич.
— Значит, кому-то понадобился очень хороший сапёр.
— Полагаю, что да. Я не знаю кому.
— Тебя это не беспокоит?
— Беспокоит. Поэтому я хотел, чтобы он хотя бы первое время побыл здесь. Ему объяснили не всё, а спрашивать он не привык. Я знаю, каким растерянным можно быть в первые ночи. Элизабет от этого тоже польза: он не останется один и не наделает глупостей. Помоги мне с тарелками, пожалуйста. Нижний шкафчик.
Анита открывает дверцу. Несколько тарелок со звоном встают на стол.
— Старый пансион… Она готовилась к войне?
— К тому времени, кроме пансиона, были гараж, фургон и два вампира в госпитале. Думаю, да, готовилась. В девяносто девятом было не до вопросов, для чего всё это было устроено. Привозили раненых. Иногда приходили сами. Винсент работал, я помогал ему и потом оставался с теми, кому было плохо. Не всегда можно было что-то исправить. Не всегда хватало свежей крови.
— Меня привезли на рассвете. Почти. Я всё время боялась, что мы не успеем.
— Успели.
— Я помню свет под воротами. Думала, что он уже добрался до меня. И ещё кто-то просил убрать машину, потому что невозможно было закрыть гараж.
— Это я просил.
— А Фрэнк в ту ночь погиб. Мне сказали потом. Я сначала не верила: всё время казалось, что дверь откроется и он начнёт ругаться, почему меня так долго нет.
Тарелки перестали звенеть.
— Хочешь выключить запись? — спрашивает Уолтер.
— Нет. Пусть будет. Он был моим другом. Я не хочу, чтобы на кассете получалось, будто я всегда была только здесь, с тобой.
— Конечно.
— Прости, это я так… Я тогда ведь собиралась уйти. Как только смогу встать.
— Знаю. Ты просила не убирать сумку далеко.
— А ты всё говорил, что комната пока свободна.
— Она и была свободна.
— Два месяца.
— Ты же в ней жила.
Анита негромко смеётся, потом шумно выдыхает.
— Уолт, я хотела спросить ещё кое-что. Только ты мне скажи честно, хорошо?
— Хорошо.
— Я ведь похожа на Аннет.
Уолтер медленно ставит ложку на блюдце.
— Да. На некоторых фотографиях особенно. Ну, если убрать пирсинг, татуировки и синие волосы.
— И имена… Аннет Мурнер. Анита Моро. Ты иногда начинаешь говорить и словно поправляешься.
— Случается.
— Ты поэтому предложил мне остаться?
Плёнка шипит. Где-то за стеной прошли люди, хлопнула дверь.
— Когда тебя привезли, я хотел, чтобы ты дожила до следующей ночи. Потом до следующей. Сходство я заметил позже. Я не могу сказать, что оно ничего для меня не значило. Но мы ведь и разговаривать начали. Ты расспрашивала меня обо всём, спорила, приносила свои пластинки. В доме стало по-другому.
— Лучше?
— Мне стало лучше. Иногда я уставал, и ты тогда сердилась, что я хочу побыть один. А потом научилась просто оставлять дверь открытой. Я мог сидеть у себя и слышать, как ты ходишь по дому. Мне этого хватало. Ты ведь не обязана была оставаться со мной.
— Ты спас мне жизнь. И разрешил остаться, хотя Элизабет предупреждала, что с молодой бруха тебе будет непросто.
— Я помог тебе. Но оставаться из-за этого на годы… Я бы не хотел, чтобы ты так думала.
— Я не поэтому осталась, Уолт.
— Я знаю.
Шорох бумаги. Анита закрывает дневник.
— Просто у неё было столько времени. Настоящего. Ты жил с ней, ездил куда-то, пел. А я иногда думаю: вдруг ты смотришь на меня и вспоминаешь её? И если бы я была другой…
— Я вспоминаю её и когда смотрю в окно. И когда остаюсь один. Для этого не обязательно видеть тебя. Но я понимаю о чём ты. Мне надо было самому с тобой поговорить на эту тему.
— Нет, я тоже не очень хотела спрашивать. Боялась услышать что-нибудь такое, с чем потом придётся жить. Глупо, да?
— Нет.
— И мне всё равно хочется узнать о ней больше. По письмам она совсем не такая, как я себе представляла. Смешная. И ужасно на тебя сердится.
— Она часто на меня сердилась.
— Я заметила. У неё был повод.
Оба тихо смеются. Уолтер поднимает крышку; пар шумно вырывается из кастрюли.
— Теперь закинь морепродукты. Всего на пару минут, а то креветки станут как резина. Я пока поставлю тосты. Передай противень.
Скрипнула дверца духовки; коротко щёлкнул таймер.
— Рис готов. Только выключи… да, эту конфорку. Спасибо.
— Пожалуйста.
— Анита, ты ведь не только из-за Аннет решила всё записать?
— Нет.
— Расскажешь?
Она долго молчит. Слышно, как ложка несколько раз задевает край кастрюли.
— Помнишь, зимой ты не узнал Винсента?
— Помню, как ты мне потом рассказала.
— Вот. Он стоял в дверях, а ты спрашивал, кто его впустил. Я сначала решила, что вы шутите. Потом он назвал тебя по имени, а ты стоял изумлённый. И я… Мне вдруг стало так страшно. Винсент ведь знает тебя гораздо дольше, чем я. Я подумала, что однажды приду домой, скажу тебе что-нибудь, а ты спросишь, кто я такая.
— Понимаю.
— И я даже не знала, как тебя об этом спросить. Вдруг ты скажешь, что так и будет? Я стала записывать. Всё, что ты рассказывал, всё, что мы делали. Думала, если там будет достаточно… если я ничего не пропущу…
Дневник снова открывается. Несколько страниц быстро переворачивают, потом перелистывание обрывается.
— В тетрадке нет моего голоса.
— Да. А тут будет. Только я ещё не знаю, поможет ли это.
— Я тоже не знаю. Но я рад, что теперь есть эта плёнка.
— Ты можешь меня забыть?
Долго слышны дождь и негромкая музыка.
— Иногда мне трудно вспомнить вещи, которые я очень хорошо знал. Я не могу сказать тебе, что с тобой такого не случится. Мне бы хотелось. Я бы, наверное, сам с удовольствием послушал, как кто-нибудь мне это обещает.
— Чёрт.
— Ага. Прости.
— За что?
— Что не могу обещать.
— Я могу снова тебя познакомить с собой. Если понадобится.
— Можешь.
— Ага. Это обязательно оставим на записи.
— Оставим.
Щёлкнул таймер. Уолтер открыл духовку, и Анита торопливо отодвинула диктофон.
— Тосты? — спросила она.
— Да. Подай прихватку, пожалуйста.
— Второй ящик слева.
— Спасибо. Теперь выключай конфорку, гамбо готово. Острый соус поставим отдельно. И зелень, чуть не забыл.
— Зелень я уже достала. Слушай… А ты не против фамилии? Моей?
— Ты же сама выбрала.
— Я про Таулеров, не Хэндерсонов.
— Я не против. Мне нравится, когда ты так говоришь.
— Хорошо. Тогда у нас на кассете всё правильно.
Уолтер расставляет тарелки. В коридоре снова слышны шаги; кто-то негромко стучит в дверь.
— Они уже пришли? Который час?
— Без четверти девять. Я открою.
— Подожди, Анита. В следующий раз расскажешь ты? Про своего отца, про Новый Орлеан. И про Фрэнка, если захочешь. Мне тоже хотелось бы послушать.
— Да. Только без твоих дополнительных вопросов на три часа.
— Постараюсь.
— Ты же не постараешься.
— Нет, наверное.
Анита смеётся. Скрипит стул, дневник со стуком кладут на стол.
— Ладно. Потом решим. Сейчас у нас гости, а ты ещё не закончил с тарелками.
— Да. Кассету только выключи и убери, пожалуйста.
— Сейчас. Аудиодневник Аниты Таулер, конец первой записи. Гамбо, кажется, получилось.
— Анита.
— Всё-всё. Иду!

Щелчок.