[indent]  «…сорок один процент воды Аризоны поступает из грунтовых вод. Дополнительным источником воды также является река Хила, берущая начало в округе Сьерра, на западе штата Нью-Мексико и текущая сперва на юго-запад, а затем на запад, через территорию штата Аризона. Около её устья, в район, где встречаются реки Агуа-Фриа, Хила и Солт, подаются очищенные сточные воды из очистных сооружения 91-го авеню».

[indent] Знания нужно заслужить. Доказать, что имеешь право прикоснуться к заветным манускриптам, будь то мистическая поэзия или алхимические трактаты, записанные жрецом-херихебом.

[indent] Сет не требует от своих потомков слепой веры и бездумного поклонения. Но он отнюдь не любящий отец, принимающий своих детей безусловно. А потому и его наместники, хранящие тайны и секреты на полках укрытых от чужого взгляда храмов, ничего не отдают бесплатно.

[indent] Сутех был богом войны и пустынь, крови и песков, воином и защитником. Но не все его потомки идут по стопам разрушения — среди них есть учёные, историки, мистики, соблазнители, торговцы и дипломаты. Отто не тот, кто отдаёт себя служению через путь насилия и пролитой крови — у него руки хирурга и разум учёного-мыслителя, а не воина. Полевая работа — не то, к чему лежат его таланты. Его служение Сету — рукописи, отвары, заклинания, беседы и другие более тонкие искусства. Но Нона, жрица храмовой библиотеки, смотрит с хитрой улыбкой. Ждёт отказа, что брошенный вызов заставит его отступить, что воинственный аспект бога настолько будет чужд.

[indent] Что монастырь Детей Лазаря окажется не по силам, а жаркое аризонское солнце сожжёт дотла. Где-то там, среди священных текстов и молитв маленькому христианскому богу c его сыном, спрятан ларец, который так нужен Храму и его жрецам. Который так нужен самому Отто, чтобы заслужить право прохода к источнику тайн и знаний, бережно охраняемых от рук и глаз недостойных. А также восемь жизней, которые нужно оборвать — как восемь богов Эннеады, отвернувшихся от своего брата.

[indent] Смертным достаточно заполнить карточку для прохода в библиотеку. Последователям Сета читательский билет заменяют испытания силы, храбрости и хитрости.

[indent] Поэтому несколько последних недель Отто тратит на подготовку, планирование, поиск информации и составления плана.

[indent] На его убежище сейчас страшно смотреть — от привычного порядка не осталось ни следа. Везде кипы бумаг: громоздятся на столе и под столом, на полу, на полках, даже на кровати — Отто засыпает на рассвете, не выпуская из рук блокнот с пометками. Ему самую малость досадливо, что вскоре придётся избавиться от всего материала, что он собрал за несколько недель тщательных поисков.

[indent] «…с целью отвода грунтовых вод и предотвращения оползней в 1906 году была прокопана система дренажных штолен, частично сохранившаяся до наших дней. Первая Мировая Война существенно повлияла на добычу полезных ископаемых и принесла повышенных спрос на медь и уголь, и шахта заработала в полную силу, однако в 1926 году, после несчастного случая с шахтёрами, она была закрыта».

[indent] Ночь за ночью проходят в трудах. Карты местности, исторические заметки, газетные вырезки, новостные сводки, библиотечные архивы, инженерные чертежи. Даже интернет, это странное и непонятное создание человеческого разума, но полное знаний со всех континентов. Отто старается не покидать недолго стены убежища — не хочет пропустить важное послание, означающее, что кому-то из сети знакомых удалось достать необходимые ему сведения. Он уже отплатил своим союзником возможностью в любую ночь раздобыть двенадцать свежих тел, рождённых в двенадцать разных месяцев — старый гуль, мистер Титч, местный патологоанатом, знает, что должен без вопросов отдать их тому, кто явится на порог и потребует драгоценную мёртвую плату.

[indent] «…здание первоначально было построено как римско-католический монастырь Святого Иоанна. Однако в начале 1950-х население города насчитывало всего 113 человек и далее демонстрировало устойчивый спад, который завершился в 1957 году закрытием города. На данный момент церковь полностью заброшена».

[indent] Старый знакомый присылает заветную весточку спустя семнадцать ночей. Теперь на письменном столе Отто громоздятся чертежи строения и инженерного обеспечения монастыря — компания-подрядчик, под фальшивым именем занимавшаяся реконструкцией монастыря, не избавилась от бумаг даже спустя столько лет, ведь однажды придётся менять устаревающие технологии, ориентируясь по старым чертежам. Признаться, Отто мало что понимает в теплоснабжении и вентиляции, в системах водопровода, электрооборудования и слаботочных устройствах, которые применяют в реконструкции исторических зданий. Но общая картина постепенно начинает вырисовываться — не без помощи дополнительных источников в виде простейшей технической литературы и консультации с парочкой сородичей, занятых архитектурной деятельностью.

[indent] Святой отец, которого Отто посещает одним вечером, оказывается несколько удивлён вопросами своего прихожанина: куда в храмах сливается вода, разделяется ли хозяйственная и святая в разные потоки? Но вдохновлённый рассказывает о системе «непопираемой канализации», ведь освящённая вода не должна смешиваться с нечистотами, производимыми человеком. Поэтому большая часть воды уходит в общегородскую канализацию, а ту, что несёт в себе кусочек святого, сливают в дренажный колодец под алтарём. То, насколько больно обжигает вода по-настоящему освящённая, выяснить на практике нет ни малейшего желания.

[indent] Отто невольно вспоминает тот литературный отрывок «Отверженных», посвящённый исключительно истории Парижской канализации. Но собирает в душе всё своё терпение, стараясь не забыть никакой мелочи — любое упущение может стоить ему очень дорого, непозволительно дорого. Потому что если к монастырю Детей Лазаря нельзя пробраться незамеченным по земле, то можно проскользнуть под ней — через систему заброшенных угледобывающих штолен и городской канализации, выводящей к котельной. 

[indent] Но что делать дальше?

[indent] Оружие, патрули, камеры, охрана  — вот что встретит его внутри монастыря. Можно проскочить внутрь и даже ускользнуть от несовершенного человеческого взгляда в тенях, но как быть с техникой, которая засечёт незваного гостя? Отто устало потирает виски, склонившись над чертежами электропитания — в подвале, со смежной стеной от котельной, располагаются электрощиты. Оповещение о пожаре, охранная сигнализация, электрическое освещение, датчик блокировки открывания дверей и окон — что делать с этими препятствиями? До чего же неприятно признавать, что древнее колдовство и мистическая сила крови могут проиграть линзам и плёнке обычной камеры наблюдения, мониторам и компьютерам, усложняя и без того непростую задачку. Нет-нет, он не допускает отчаяния и не признаёт поражения — напротив рассматривает всё подобно занятной головоломке, занимающей его мысли ночи напролёт.

[indent] И это головоломку он решит.

[indent] Отто занимает руки алхимией, пока разум прокручивает раз за разом идеи, которые тут же отвергает за их неполноценность. Перелистывает страницы старых фолиантов, накопленных за столько лет. Перебирает колбы и склянки, прячущиеся в темноте полок. Каиниты, сталкивавшиеся с охотниками на нежить, говорят, что их техника способна уловить присутствие сородича. Тот, кто легкомысленно считает подобное лишь байкой, чтобы припугнуть птенцов, обычно переосмысливает своё мнение в момент окончательной смерти. Полагать, что подобного чуда святой техники не найдётся в самом монастыре, как минимум глупо — Отто догадывается, что стоит ему только переступить порог монастыря, как каждый из этих смертных будет в курсе, кто наведался в гости им.

[indent] И в одну ночь находит ответ на терзающий его вопрос — в виде цветка лотоса, вложенного между страницами книг.

[indent] Обновление жизненных сил, возращение молодости, воскрешение из мёртвых — на лепестках лотоса родился бог Ра, поднявшийся золотым младенцем из глубинных вод небытия. Жизнь, её биение, её жар, её трепещущая душа — то, чего так так недостаёт немёртвым, даже когда они заставляют свою кровь приливать к коже обманчивым румянцем. Старые записи, сделанные ещё в Каире, советуют более искусную обманку, которая рассеется с восходом солнца. Отто делает новые пометки в календаре — почти две недели труда уходит на то, чтобы воплотить будущую ложную жизнь. Кровь и сердце младенца, смешанные с цветочным соком и собственной витэ, чернеют в стеклянной склянке в ожидании своего часа.

[indent] В том, чтобы искать выход из лабиринта сложностей, есть свой азарт.

[indent] Отто вновь сверяется с планами, картами, пометками. Опустошает запасы масел и бальзамов, настоек и порошков, которые так старательно и кропотливо создавал, хранил до этой ночи. Разрушительные, обманчивые, маскирующие и искажающие сокровища, которые пригодятся ему в этой вылазке — вот его оружие подобное копью в руках Сутеха. Его песчаные бури это хитрость, заточённая в тёмное стекло, и незаметность, благословлённая тенями.

[indent] И если всё получится, если никто не заметит, как он, мертвец, ступает в обитель Детей Лазаря, то остаются последние два вопроса — где же искать тот ларец, ради которого всё затевается, и как оборвать нить жизни восьмерых охотников?

[indent] О том, чтобы отступить, когда так много работы было проделано, когда столь много времени было потрачено, уже не может быть и речи. Отто не знает ответа на первый вопрос — но вот решение второго может дать ему достаточно времени на поиски.

[indent] «...вытяжные отверстия следует оснащать заслонками с электроприводами дистанционного управления. Для храмов вместимостью более ста человек рекомендуется следующая система организации воздухообмена: в осенне-зимние периоды здание обслуживает естественная система вентиляции, в весенне-летние включается механическая система вентиляции».

[indent] В конце концов, человеческий организм нуждается в спасительном кислороде.

[indent] Но вот наконец и заветная ночь, когда всё должно решиться.

[indent] Его временное пристанище — подвал ветхой лачуги в том самом шахтёрском городе-призраке. За разбитыми окнами воют койоты, облагдывающие кости какой-то падали. Отто проверяет сумку, по карманам которой расположены склянки и бутыли со всем необходимым. Делает мысленную заметку, что у него уйдёт в лучшем случае месяца три-четыре, чтобы, по возвращению в город, восстановить истраченные запасы.

[indent] Если оно, возвращение, состоится, конечно. Любой план может сорваться в самый неожиданный момент, и Отто понимает, что всё это один сплошной риск. Даже в юности бессмертия проникнуть в Капеллу чародеев казалось более лёгким испытанием, чем отправиться на юг и взглянуть на вотчину охотников изнутри. Хотя после пары десятков лет многое начинаешь воспринимать иначе.

[indent] Остаток ночи проходит в молитвах, чтобы Тёмный Бог даровал своему жрецу скрытность теней, хитрость шакала и яд самых опасных змей.

[indent] Обжигающее аризонское солнце скрылось за горизонтом два часа назад, оставив горячую землю под ногами и воздух, полный пыли, которая оседает на одежде и волосах неприятным белым саваном. В тёмном тоннеле шахт он затхлый, тяжёлый, пахнет камнем и песком — стены штольни всё ещё хранят последние следы извёстки, покрывавшей когда-то очень давно блоки. Отто следует по её каменным переходам, напоминающим кишечник какого-то древнего неведомого чудовища, и вслушается в том, как зазывает ветер среди её камней, хлопают крыльями летучие мыши и трещат поедаемые ими насекомые. Тусклый фонарик высвечивает повороты карты, распечатанной заранее — в переходах старой шахты легко потеряться и заблудиться, если упустишь хотя бы один нужный поворот.

[indent] Теперь каменистая подземная тропа уходит куда-то выше — в какой-то момент приходится протискиваться через обвалившиеся стены, покосившееся заржавевшие решётки и высохшие водостоки под ногами. Если здесь и было что-то, принесённое водяным потоком из нынешнего города-призрака, то давно сгнило и обратилось в пыль — под ногами хрустят разве что осколки осыпавшегося камня. Нет ни, ни змей, ни насекомых, ни иных зверей вокруг, только бурый лишайник покрывает стены. Туннели множатся, где-то впереди шумит вода — знак того, что Отто на правильном пути. Вся вода, льющаяся из монастыря, однажды попадёт в очистные сооружения в устье Хилы, а пока нужно лишь идти против течения, несущего людские нечистоты.

[indent] Интересно, насколько святы испражнения человека, истинно верующего в свою благую божью цель?..

[indent] Шум воды становится всё громче, вдоль стен змеятся трубопроводы сырой воды, устремлённой к котельной монастыря. Отто вновь сверяется с картой — та пестрит рукописными красными заметками, более понятными, чем все просмотренные проектировочные чертежи. Если верить архивам коммуникаций, где-то здесь, прямо над его головой, должен быть люк, ведущий в помещение котельной. На поиски проклятой крышки уходит до неприличного много времени, около тринадцати минут — Отто дорога каждая секунда, апрельские ночи коротки, и даже если эта ночь молода, но губительный рассвет наступит в половину шестого утра.

[indent] Ну что же, назад дороги нет, пора.

[indent] Бальзам пахнет горечью лотосов, но приятно согревает кожу. Первый мазок ложится на живот — туда, где должен быть желудок и толстая кишка, связанные с Амсет. Второй — тонкая кишка, принадлежащая Хапи. Третья порция бальзама греет грудь, пропитывается внутрь к мёртвым лёгким, которые защищает Туамутеф. Четвёртая, под покровительством Хебсемуфа, обжигает печень фантомной болью. Последний же штрих, который скроет мёртвую природу под ликом обманчивой жизни, это невинное сердце — маленькое, горькое во рту после бальзамирования, проглоченное как тлеющий уголёк и должное заменить то, что было когда-то в груди. Остаётся только переодеться в прихваченную свежую одежду, чтобы сбросить с себя едкий запах канализационных стоков.

[indent] Тяжёлая чугунная решётка поддается не сразу, отъезжает в сторону со страшным скрипом по каменной кладке пола. Только мерное гудение парового котла кое-как глушит этот пронзительный визг ржавого металла. Отто ждёт несколько долгих секунд, вслушиваясь в рокот котельной — не прозвучат ли шаги где-то совсем рядом, не завизжит ли сигнализация, не откроет ли кто дверь в самый неподходящий момент? Но ничего нет, только шум огромного котла, переваривающего топливо и заполняющего помещение вокруг запахом угля.

[indent] В стальном брюхе котла весело пляшет пламя, пожирающее топливо — Отто открывает дверцу, чёрную изнутри от угля. Яркий свет огня на пару болезненных секунд обжигает глаза, колется фантомными иглами по всему лицу. Зверь недовольно ворчит, инстинктивно требует захлопнуть дверь, за которой бушует пламя, но разум, привыкший к строгости и дисциплине, противится первобытному порыву как может. Отто сдувает с ладони горку песка и цветочно пыли, высыпанных из тёмного фиала, в жаркое недро котла — чтобы они смешались с раскалённым воздухом, с топочными газами в один смертоносный поток болиголова и аконита, а нильский песок забьётся в механизмы заслонок. Отто кидает быстрый взгляд на наручные часы — они говорят, что теперь у него есть около часа-полутора, пока спящие не отойдут в иной мир, а бодрствующие не почувствуют первые признаки отравления.

[indent] Тени заботливо укрывают, прячут от случайного взгляда любого мыслящего существа — Отто держится ближе к стенам, выглядывает из-за угла осторожно, пока проходит вверх по лестнице, поднимаясь из котельного помещения. Паранойя шепчет, что за каждым поворотом его может встретить камера, которая совершенно равнодушна к мистическим трюкам, и путь наверх через пожарную лестницу кажется невыносимо долгим. Первый этаж, второй, третий… Жёлтый символ поста охраны на одной из дверей Отто встречает с ощутимым облегчением, проскальзывая внутрь помещения.

[indent] Свет нескольких мониторов — холодный, бездушный, белый заливает комнату. Мужчина напротив читает какую-то книгу, судя по его сосредоточенному лицу и тёмной обложке — остросюжетный детектив, в котором действий намного больше, чем во всём спящем монастыре. Смерть настигает его быстро — с тихим хрустом шейных позвонков. Но про короб питания видеокамер и звуковую сигнализацию такое нельзя сказать — Молоко Сета прожигает сталь, медь, пластик короба насквозь, оставляя в воздухе неприятный запах жжённой резины кабелей. Мониторы гаснут один за другим, погружая помещение в блаженную темноту.

[indent] Электрические глаза технических шпионов наконец-то гаснут, оставляя  коридоры и комнаты без присмотра. А что касается глаз человеческих… Отто проходит по коридорам, незримо наблюдая за неспящими людьми. Кто-то задерживается в зале для тренировок, потроша манекен-чудище. Кто-то на кухне домывает гору посуды после дневной трапезы. Кто-то несёт часовую службу, явно по-армейски в чём-то провинившийся. Вот двое молодых людей проходят буквально в паре шагов от него, вполголоса переругиваясь на тему прошлой операции, один шепотом костерит герра Ван де Кампа на чём свет стоит. Слушать их даже забавно. Но увы, времени остаётся всё меньше.

[indent] Зал для проповедей полон серебристого звёздного света, льющегося сквозь витражи. Христианские святые смотрят в печальными мудрыми улыбками, окружённые золотыми солнечными дисками-нимбами Блестит чёрное дерево молитвенных скамей, жертвенный альтарь из мрамора привлекает внимание своей изящной резьбой. Апсида полнится росписью, выцветшей за столько лет запустения и пережившая непогоду, когда дождевая вода заливала монастырь города-призрака. Отто проходит дальше по залу, ощущая неприятное давление будто изнутри черепа — может ли быть, что здесь, среди Детей Лазаря, есть кто-то действительно настолько могущественный, что его вера обладает особой силой? Или это всё магия, подобная той, что он творит над канопами? И как быть с тем, что его сердце и сердца всех здесь живущих исповедуют разные религии, наполняют себя разной верой? Сплошные вопросы, ответов на которые не получить.

[indent] Шкатулка из тёмного дерева стоит у самого каменного престола, блестит лаком и красуется резьбой виноградных лоз, полевых цветов, садовых деревьев — и змеем, затаившемся среди ветвей. Что же скрыто внутри — загадка для него, и указание жрицы Храма было весьма прозрачным: не откидывать крышку шкатулки до тех пор, пока заветная вещь не окажется в обители Последователей. Тайна, спрятанная за лакированным деревом, шепчет искушающе, предлагает заглянуть хотя бы одним глазком, но Отто не слушает её голос — он властвует над своими порывами, а не они над ним.

[indent] И теперь пора возвращаться той же дорогой.

[indent] Знакомые коридоры, стоптанный десятками ног ковёр заглушает шорох собственных шагов. В воздухе разливается сладковатая горечь яда — почти неуловимая среди пыли монастыря, запаха тел, камня, дерева и одежд. Где-то в казармах спящие вдыхают болиголов и аконит, не замечая, как спасительного кислорода становится всё меньше. Ночная сонная тишина нарушается постепенно — Отто останавливается у одной из дверей, где слышит задыхающийся кашель, а потом глухой удар тела о пол, судорожные хрипы и лихорадочные попытки сделать вдох полной грудью.

[indent] Время вышло. Нужно исчезнуть как можно скорее.

[indent] Вспышка красного аварийного света прорезает коридоры и комнаты, заливает всё вокруг кроваво-алым. Отто шипит сквозь стиснутые зубы, когда красный всполох бьёт по глазам, заставляет забиться в угол, где тени укрывает его только плотнее. Раздаются первые крики, проснувшиеся вываливаются из казарм в коридоры, звучат первые приказы, кого-то рвёт кровью — её запах ни с чем нельзя перепутать. Один из мужчин мчится к лестнице, прямиком на третий этаж, чтобы обнаружить неприятный сюрприз в комнате охраны. Те, кто поумнее и соображают быстрее своих братьев, уже надевают противогазы, чтобы только не вдохнуть сладкого яда.

[indent] Смотреть, как всё это стадо ищет того, кого увидеть нельзя, греет что-то в груди — что-то, что заменило сердце давно. Печальная усмешка сама собой змеится на губах. Некоторым нельзя помочь, некоторых нельзя спасти — лучшим способом, коим они послужат Сету, будет только короткий путь в Дуат. И там, представив свои сердце на весах справедливости, они встретят небытие, сожранные Амат, ведь полей тростника Детям Лазаря не видать так же, как не видать и тени, следующей по красным коридорам монастыря. 

[indent] Отто спускается вниз, но тут же отступает в помещение со складом химии — небольшой отряд уже прочёсывает подвальные комнаты, и путь отступления через котельную оказывается перекрыт. Это… досадно. Но ничего страшного — пока можно затаиться неподалёку, только бы не выдавать себя неосторожным шорохом и случайным прикосновением. Отто вновь прижимается спиной к стене, пропуская перед собой людей — они отводят взгляды за линзами противогазов куда-то прочь, не замечая его в упор. Вспоминает карты, изученные долгими ночами — кажется, через два поворота будут казематы, тёмные и сырые, заброшенные и не слепящие ярким багрянцем.

[indent] В тюремном подземелье пахнет не лучше, чем в канализации — скорее всего, водосточные тоннели проходят прямо через стену, а сквозь кирпичную кладку, разрушающуюся со временем, просачивается тлетворный аромат плесени, сырости, разложения, грязи и нечистот. Отто обходит лужи, разливающиеся на полу, чтобы неосторожный шаг и плеск воды не нарушил покров тишины, и замечает кое-что… странное? Да, странное. Тусклый электрический свет, белый, чужеродной среди всей древности монастыря пронизывает коридоры казематов и одну из камер.

[indent] А внутри неё…

[indent] Пожалуй, картину, которая предстает сейчас перед глазами Отто, можно охарактеризовать как интересную — сию сцену он меньше всего ожидал увидеть этой ночью.

[indent] Два силуэта, один склонён над другим. Первый скован по рукам и ногам, застарелая высохшая витэ покрывает тело чёрной коркой, спутавшиеся волосы грязные от всей пролившейся крови. Второй, облачённый в форму Детей Лазаря, более парадную и строгую, чем у прочих служителей, забирает драгоценную витэ из сломленного тела своего пленника. Что за любопытное зрелище, вы только подумайте над иронией всего происходящего — человек, поклявшийся уничтожить ночных хищником, быть мечом и кнутом господнем, забирает себе частицу вечности и сил, дарованных смертью, из вены своего врага. Шепчет что-то неуловимое поверженному противнику — что-то тихое настолько, что невозможно расслышать с такого расстояния. Отто не подходит, не приближается, держится в тени, а неприятное чувство дискомфорта, почти физического, только нарастает в присутствии этого охотника.

[indent] Быть зрителем столь завораживающей картины интересно, но ещё интереснее вопрос — что же особенного в том, кто пленён, и том, кто пленил его?

[indent] Шумиха в коридорах возрастает, выжившие распределяются по отрядам, похожие на муравьёв в подожжённым муравейнике. Не западня, конечно, но положение становится весьма затруднительным. Тем более, кто знает, что найдётся в арсенале живых воинов? Нужно выбраться до рассвета — может, ему хватит ловкости и удачи скрыться в незаметном месте, чтобы проспать дневные часы, но с первыми лучами солнца рассеется и древняя магия, прячущая его мёртвую природу.

[indent] Стоит привнести в эту охоту небольшой элемент войны и пролитой крови — войны, чьим олицетворением является Сутех, и крови, которая дарует его Последователям благословение.

[indent] Отто провожает взглядом мужчину, оставляющего за спиной измученного пленника. Защитная дыхательная полумаска скрывает половину лица, но в сурово сведённых бровях, резких шагах, порывистых вдохах-выдохах считывается напряжение. Конечно, кто бы не беспокоился, обнаружив грязную диверсию в своей обители? Отто выжидает, пока в коридорах тюрьмы не смолкнет последнее эхо удаляющихся шагов, и только тогда подходит к сородичу, чьё положение оказалось так затруднительно.

[indent] Вот оно, орудие войны, голодное до крови копьё Бога. Песчаная буря, что уничтожит любого, кто встанет на её пути.

[indent] Тени перестают его укрывать, и ритуальный короткий клинок режет ладонь, насыщенный запах витэ прорезает спёртый воздух — Отто держит рассечённую ладонь перед лицом пленного, позволяя аромату крови коснуться кончика языка и нёба, завладеть вниманием и сознанием, но не позволяя сделать желанного глотка. О да, Отто знает, что такое голод, сводящий с ума, и насколько ярким будет один лишь запах крови — и тем более крови сородича. Но нужно раззадорить, подтолкнуть к действию, разбудить отчаявшегося Зверя под звон сковаваших его цепей.

[indent] — Взгляни, как он уходит с высоко поднятой головой,  — склоняется Отто к уху сородичу, стоя за его спиной. Шепот прорезает темноту подземелья, стены которого слышали слишком долго лишь два голоса. — Безнаказанный. Возомнивший себя победителем. Истязатель. Твой тюремщик. Человек, посмевший запереть тебя в неволе словно зверя. Сотворивший с тобой такое.

[indent] Вновь голоса, крики, приказы в коридорах под белым слепящим светом. Времени мало, но Отто не сводит глаз с сородича, поглощённый лишь его фигурой. Не позволяет ему обернуться, держится лишь за спиной, представая бестелесным голосом, и только шепчет, позволяя словам, идущим от проклятого сердца, срываться со змеиного языка. Лишает себя низкого примитивного тела, чтобы обратиться полностью в голос, звучащий только для одного слушателя.

[indent] — В его глазах ты — монстр, кошмар, воплощённый в плоть. Но кто тогда он, этот человек? Не понимает, что за каждую каплю твоей крови, каждую слезу и каждый крик будет заплачено сполна. Не знает ещё, что ему придётся платить.

[indent] Капля витэ падает перед лицом, на каменный пол под ногами, рассыпается на гранатовые бисерины. Порез на ладони затягивается постепенно, алые ручейки стекают с пальцев.

[indent] — Я знаю, что ты страдал в этих стенах, что каждая ночь для тебя была адом. Я вижу твою боль и отчаяние — они как два старых друга рядом с тобой, единственные твои спутники всё это время. Но позволь мне стать третьим среди вас и показать путь к освобождению. Через возмездие. Справедливое наказание для тех, кто причинил тебя так много боли.

[indent] Шелестит ткань сумки, стеклянно бьются пузырьки в ней, пробка выходит из горлышка одного с глухим щелчком, но тонет в непрекращающемся шепоте. Несколько капель с грани фиала падают на кандалы, один, второй, третий, четвёртый — в воздух взвивается струйка дыма, запах железа повисает в камере.

[indent] — Ты — не жертва, о нет. Ты — буря, что сметёт их всех. Они боятся тебя потому, что в глубине души знают: ты — их конец. Дай им почувствовать вкус отчаяния, который они подарили тебе. Заставь понять, что их время истекло. Верни отнятую у тебя свободу.

[indent] Сталь кандалов разъедается с тихим шипением, постепенно обращаясь в  песок. Тени вокруг принимают силуэт, вновь ищущий среди них укрытие от чужих глаз, и выводят прочь из камеры, от пленника, больше не скованного цепями.

[indent] Теперь остаётся только смотреть, как множится кровь мира. И улыбаться тому, как исполняется божественная воля.

Подпись автора

Mais peu importe,
Car nous sommes frère et sœur

Nous ne faisons qu'un avec l'Univers
Comme les étoiles qui brûlent dans mon cœur.

[indent] Кровь везде — багровеет на стенах, растекаться чёрными лужами под ногами, заливает одежду охотников, пропитывает металлической солью воздух вокруг. В алом свете аварийных ламп сверкает и переливается рубином и гранатом. Всё алое, всё красное, всё тёмное — будто вытесняет собой все краски из мира, остаётся единственным существующим оттенком. Кровь щекочёт нёбо, дразнит язык, подтачивает несмолкающий Голод — собственный Зверь лениво приоткрывает глаза, иллюзорный поводок на его шее натягивается сильнее, Отто держит его крепко.

[indent] В том, чтобы наблюдать за другим чудовищем, сорвавшимся с цепи, есть нечто чарующее. Замечать, как слетает прочь всё напускное, человеческое, привитое родителями с рождения и выученное уроками общества вокруг — обнажаются инстинкты, гаснет разум, проклятие крови берёт вверх. Зверь подчиняет разум, заставляет деградировать до монстра, двигаемого лишь одним желанием — убивать.

[indent] Это не свобода, о нет. Всего лишь одна клетка заменяется на другую, а из-за прутьев на вас смотрят глаза, полные безумия. Желания разгневанного Зверя на пользу лишь ему самому. Зверь — последний тюремщик, сковывающий свободу духа.

[indent] Но в том, чтобы подтолкнуть несчастное скованное создание к бездне, есть своя искра божественной благодати. Стать той последний песчинкой в часах, после падения которой часть сосуда опустеет. И сейчас, наблюдая из тени, как незнакомый сородич смертью и бурей проносится по коридорам, оставляя после себя лишь кровь и переломанные тела, Отто чувствует ту самую искру, греющую в груди что-то, заменяющее сердце. Капля смертоносного хаоса в лоне порядка церкви. Всё так, как должно быть. Слабость пленника, обращённая сперва против его пленителей, а потом — против него самого.

[indent] Потому что после наверное, будут слова раскаяния и сожаления, исходящие от разбитого в крошево сердца. Кровавые слёзы, стекающие по щекам. Сгорбленная фигура, сидящая над изуродованными телами вокруг. Вой и крик боли, отчаяния и ужаса от осознания того, что же натворил, чему же позволил случиться. Стыд, вина, самобичевание. Всё так знакомо, примитивно в предсказуемости реакций. Сколько раз Отто видел это? Он давно перестал считать. Слишком стар для того, чтобы запоминать, но всё ещё слишком молод, чтобы окончательно перестать обращать внимания. Вечность, текущая по венам, делает отношение ко многим вещам не столько однозначным.

[indent] А вот и речи существа разумного, сумевшего вырваться из когтей Зверя, скребущегося в душе. Неужели плен и пытки не смогли переломать хребет этому юноше, раз он так уверенно выбирается из из когтей безрассудного чудовища? Что же, некоторые сородичи не ломаются с первого раза, но сердце уже обезображено гибельной трещиной — и тогда остаётся только добить это трепыхающееся создание одним точным ударом. И либо оставить умирать в одинокой темноте, либо протянуть спасительную длань. Выбор, над которым есть ещё время подумать.

[indent] Отто чуть щурится, когда красный электрический свет вспыхивает ярче, и делает ещё один шаг в темноту, откуда будет лучше видно эту поистине шекспировскую сцену. Подумать только, монастырь охотников становится местом семейной трагедии. Сын герра Ван де Кампа, главы выводка этих Детей Лазаря, отнюдь не идёт по стопам своего святого отца — он идёт по крови, оставляя алые следы, и стоит на коленях перед свои родителем. Умоляет оборвать собственную нежизнь, чтобы только не марать руки родной кровью, но добрый отец не позволяет такой милости случиться, бросая меч своему отпрыску.

[indent] Отто давно не бывал в театре, но впечатлений сегодняшней ночи ему хватит на год вперёд.

[indent] Интересно, жрица Храма знала, какой секрет томится в подземельях этого места? Перед глазами Отто на мгновения встаёт улыбка Ноны — обещающая знание за хитрость и храбрость, говорящая, что доступ к тайнам нужно заслуживать раз за разом. Знала ли эта древняя змея о сородиче, сыне герра Ван де Кампа, обречённого прозябать во тьме в роли мешка с витэ? Сложный вопрос, ответа на который нет.

[indent] Поэтому остаётся только смотреть, ожидая, чем же кончится этот поединок и кто сегодня умрёт окончательно.

[indent] Удар, удар, парирование, удар — лязг металла наполняет комнату, эхом отдаётся от стен, и святые с витражей смотрят на сражающихся с теми же равнодушными улыбками будто в насмешку. Отто присаживается скамью, не желая стоять на ногах — даёт себе недолгую передышку, пока старая рана исходит мнимым теплом и фантомной болью. Он следит за поединком, мысленно гадая, к какой же крови может принадлежать освобождённый пленник. Захваченный в камарильском городе гордый аристократ, голубая кровь Башни? Возможно. Бунтовщик из сброда, пострадавший за свои идеалы? Весьма вероятно. Роза, лишённая искусства и крови, попавшая в ловушку по собственному тщеславию? Не исключено. Или же дитя Малкава, рассудок которого был расколот задолго до плена? Как же много равнозначных вариантов. Но в любом случае, он покинет стены монастыря, оставляя сородича одного — со губительной свободой, с растекающейся кровью, с истерзанными телами, с хаосом, выпущенным в ночь и уравновешивающим мир.

[indent] Он сделал всё, что должен был для спящего Бога, для жрицы Храма, для себя самого, и пора уходить.

[indent] Однако все теории мысленных рассуждений рассыпаются в прах, когда обрётший свободу пленник хватает своего отца карающей дланью за горло, а на лбу приоткрывается третий глаз воина.

[indent] Такой поворот Отто не мог предвидеть.

[indent] Такой исход был маловероятен.

[indent] Такой итог был на грани невозможного.

[indent] И всё же вот он. Стоит перед охотником, отброшенным на колени, и вонзает меч в грудь собственного отца. Кровь растекается по мраморному полу, пачкает камень, наполняет воздух своим ароматом. Слова сожаления звучат тихо, но множатся эхом о стены зала, и слёзы капают в кровь, мешаясь с ней одной солью.

[indent] Салюбри. Тот, чьих братьев и сестёр практически истребили. Кого ненавидят, презирают и боятся куда больше, чем Последователей Сета. Единорог, Циклоп, Светоч. Воплощение возмездия, обрушивающегося на своих врагов, и святости, пронесённой сквозь тьму ночей.

[indent] Мерзкое и противное Тёмному Богу создание.

[indent] Отто остаётся здесь, не двигаясь с места, наблюдая за сородичем, чей род веками искоренял змей с лица земли, пока не был предан огню и мечу рукой дрожащих узурпаторов. Сородичем, которому помог врываться подобно мстительному духу, несущему смерть каждому на своём пути. Нежизнь всё же полна иронии. Остаётся только усмехнуться горько, с досадой признавая, что нельзя предусмотреть абсолютно всё.

[indent] И вряд ли сестра Нона знает об этом секрете.

[indent] Ларец, припрятанный в кармане у сердца, кажется сейчас такой незначительной и маленькой находкой.

[indent] Первая мысль — инстинктивная, привычная, примитивная — говорит о том, что нужно немедленно отступить от своего естественного врага. Скрыться глубже в тенях и темноте, пока мальчишка-салюбри не оклемался, пока не увидел своим третьим глазом силуэт во тьме, пока не отсёк ему голову и не попытался вырвать сердце из груди. Эта мысль — шепот трусливого Зверя, чующего опасность, следующего знакомы паттернам поведения, загоняющего в клетку неведения. Вторая мысль — разумная, сопротивляющаяся, развивающаяся — шепчет на ухо: «Присмотрись к нему! Он слаб, он уязвим, он надломлен, он изувечен. Отбился от стада прочих агнцев, остался наедине с кошмаром. Стоит на коленях, плачет, сожалеет. Воспользуйся возможностью, узнай, чего он жаждет в сердце, и утопи в этом желании так, чтобы захлебнулся, чтобы умолял о пощаде. Уничтожь изнутри, чтобы взрастить нечто новое. Предложи ему яд, который станет лекарством от заблуждений, слабостей, собственной лжи».

[indent] Это лакомый кусочек. Роскошный пир после десятков лет впроголодь. Желанный глоток витэ после голодных ночей. Божественное испытание собственных способностей убеждать, наставлять, направлять, творить. Орудие, которому нельзя дать сгинуть в пыли, мраке, небытии.

[indent]  Дай трещине на сердце разрастись — и сломай его окончательно. Искази всё, во что он верил и что знал — и дай смысл нежизни в чём-то новом. Будь жрецом Сутеха и проведи заблудшую душу по страданиям, боли и правде, обнажающей всю его суть. Действуй, пока он уязвим.

[indent] Тени клубятся по углам главного зала, свет из витражей переливается золотом и серебро, лазурью и огнём. Отто  подходит ближе, всё ещё держится в спасительном мраке, огибает аккуратно лужи крови, не желая пока нарушать покров незаметности. Пятнадцать шагов, тринадцать, десять, семь, пять — он стоит напротив салюбри, смотрит сверху вниз, обводит взглядом тело охотника, омывающего своей кровью мрамор. Хочет сделать ещё один шаг вперёд, но замечает другой силуэт в дверях — кто-то из всей когорты монастыря всё же выжил. Полумаска с дыхательными патронами плотно прилегает к лицу, а зажатая в руке деревяшка должна, по его гениальному плану, пронзить сердце монстра.

[indent] Насколько этот монстр, оглушённый убийством отче, способен ответить на удар в спину, уже другой вопрос.

[indent] Что же, придётся вмешаться вновь.

[indent] Золото змеиных глаз вспыхивает в темноте. Приковывает человеческий взгляд к ним, подобным тлеющим в темноте углям. Заставляет замереть на месте, только дышать сипло и глухо в полумаску, фильтруя в отравленном и кровавом воздухе спасительный кислород. Отто проходит мимо воина-салюбри, наступает на тёмную кровь с плеском, кажущимся оглушительным в общей тишине и срывающим теневой покров прочь. Смотрит неотрывно в глаза напротив, не давая вырваться, сбежать, атаковать, пасть на колени. И протягивает руку к подчинённой гипнотическому золоту глаз жертве, снимая маску с лица. Видит, как несчастный задерживает дыхание, противится отраве, распылённой в воздухе, но потом несовершенство живого тела его предает вместе с неизбежным вдохом. Можно даже представить, как молекулы яды связываются в гемоглобином и препятствуют переносу кислорода кровью, как повреждаются альвеолы в лёгких, как медленно умирает мозг и останавливается сердце.

[indent] Последний выживший падает на пол в глухим стуком, бьётся в судорогах, исходит кровавой пеной на губах.

[indent] Отто наблюдает за этим с вежливым холодным интересом, а потом оборачивается к салюбри, подходя к нему всё так же неспешно. Свет сквозь витражи, алые всполохи аварийных ламп и сусальное золото глаза — единственные источники света, которые остаются в зале. 

[indent] У Отто рука сухая, по-мертвецки холодная, с лёгкими мозолями от стольких лет работы со скальпелем при жизни — он приподнимает салюбри за подбородок, смотрит с задумчивой лёгкой улыбкой, с золотым взглядом, полным понимания и сочувствия, безмолвного обещания помощи в самый тёмный час.

[indent] — Бедный светоч... Ты так хотел, чтобы он увидел в тебе сына, что даже сейчас, когда его кровь ещё тёплая на твоих руках, ты хочешь, чтобы признал и простил тебя. Но он не сделал бы этого. Никогда. И в глубине души ты это знаешь.

[indent] Холодный палец убирает слезу с мокрой щеки. Отто и забыл, что немёртвые всё ещё могут плакать, что слёзные железы не атрофировались у некоторых окончательно. Это аналитическая мысль возникает на периферии сознания быстрым наблюдением, а потом уходит в недра памяти маленькой заметкой, позволяя вновь сосредоточиться на другом.

[indent] — Ты думаешь, если сейчас будешь страдать достаточно — они простят? — кивает он в сторону открытых дверей в залу, за которыми мертвецы уже перестали истекать кровью и которых покинуло последнее тепло тел. — Но мёртвые не прощают. Они исчезают. А мы — остаёмся.

[indent] Отто убирает руку, не замечая, что ладонь испачкана кровью. Не отступает, не отшатывается в страхе или ненависти от того, кому по происхождению полагается разделаться с ним сейчас же. Ему... любопытно. Отто переводит взгляд туда, где должно быть сердце салюбри. Сердце, полное богопротивной святости.

[indent] — Ты чувствуешь эту пустоту? Она никогда не заполнится. Ни молитвами, ни слезами. Но я могу вновь помочь тебе... Помочь перестать чувствовать эту пустоту хотя бы немного. Боль уйдёт.

[indent] Он протягивает руку воину. И ждёт.

[indent] — Если захочешь. 

Подпись автора

Mais peu importe,
Car nous sommes frère et sœur

Nous ne faisons qu'un avec l'Univers
Comme les étoiles qui brûlent dans mon cœur.

♫

[indent]До чего же иронично. Смотреть на старого врага, рождённого из крови немёртвых лишь для того, чтобы уничтожать весь змеиный род. Освободить его из цепей и темницы, выпустить в мир, позволить уничтожить всех под сводами монастыря, а теперь лишь наблюдать, как он, воин с пылающим сердцем, просит об окончательной смерти. Не хочет быть убийцей, не хочет больше марать руки кровью.

[indent] — Делай, что задумал.

[indent] Последнее желание перед ликами святых, смотрящих с улыбками сквозь витражи, покрывающие фигуры над ними золотом ореолов, серебром лунного света и лазурью стекла. Именно так всё должно закончиться? В пыли и крови, в предсказуемости, в жалкой мольбе оборвать нежизнь последним ударом? Отто лишь качает головой — задумал он отнюдь не это. В смерти нет ни просветления, ни вызова, ни свободы. Хватит на сегодня убитых.

[indent] То, как свет витражей золотит волосы салюбри, заставляет на несколько мгновений отвлечься, перевести змеиный взгляд на стеклянные фигуры святых, наблюдающих за всей сценой. Безмолвных. Равнодушных. Лгущих. Слабых. Обманутых.

[indent] Ваш бог создал человека рабом — но Змей сделал его бунтарём. Ваш бог навязал незнание, сковал запретом, держал в неведении сада — но Змей говорил правду, дал выбор и сделал людей свободными. «Вкуси» — сказал Змей вашей Еве. Не «укради», не «согреши». Вкуси. Как учат ребёнка есть. Как врач даёт лекарство. А ты... разве не чувствуешь, как под кожей шевелится тот самый змей? Он не проклят. Он — свободен. И если однажды ночью ты услышишь шелест чешуи — не крестись.

[indent] Прислушайся.

[indent] Люди и сородичи построили новые сады — с новыми запретами. Вместо Древа Познания — догмы и Традиции. Вместо Змея — проповеди о грехе и падении во тьму без капли человечности. Вместо свободы — цепи морали, так искусно надетые, что многие даже не чувствуют их тяжести. Сет, Великий Разрушитель Оков, всегда был в этом Змее. В его мудром изгибе, в его тихом вопросе, в его готовности дать выбор, даже если за ним последует изгнание. Потому что Сет знал: лучше изгнание в истинный мир, чем ложь и неведение в золотой клетке.

[indent] И Последователи Сета помнят: каждый раз, когда человек или каинит задаёт вопрос «почему?», когда он сомневается в «священных» законах, когда он выбирает знание вместо слепого послушания — в этот момент в нём просыпается тот самый Змей. Сетиты смеются над вашими «первородными грехами». Разве познание — грех? Тогда сама жизнь — ересь. Сет, разрывающий оковы, и Змей, дающий выбор — они есть один Лик Сутеха, существовавшего задолго до библейской лжи, диктатуры церкви, власти святых. Лик того, кто осмелился сказать: «Ты — больше, чем тебе позволено».

[indent] И этот светоч станет доказательством во плоти, что даже лучшие из них — всего в шаге от того, чтобы стать...  нами.

[indent] — Ты — больше, чем тебе позволено, — Отто будто со стороны слышит свой голос, тихий и спокойный, как у доктора у постели тяжелобольного. — И ты правда думаешь, что это выход?

[indent] Он медленно опускается на колени рядом, равняется с салюбри, но откладывает протянутый им меч в сторону — звук металла о камень эхом разносится по залу. Вместо этого пальцы едва касаются тыльной стороны ладони воина – холодные, но не хватающие, а просто... присутствующие.

[indent] — Ты просишь смерти, как будто она что-то изменит. Но она только оставит всё как есть. Лишь законсервирует твою боль. Навеки. Ты останешься в памяти мира именно таким — сломленным, застывшим в момент отчаяния.  Разве это справедливо? — его голос становится ещё тише, почти интимным. — Ты заслуживаешь большего, чем просто исчезнуть. Я не стану твоим палачом. Но я могу стать... зеркалом. Показать тебе правду: ты не хочешь умирать. Ты хочешь перестать страдать. Это разные вещи.

[indent] Отто отказывает ему в окончательной смерти. Не из жестокости, не из тщеславия. А потому, что в этих трёх глазах виден тот самый взгляд — взгляд того, кто заблуждался, кто был обманут. В муке этого салюбри видно то же зерно истины, которое сам Сет когда-то посеял в его душе. Он убил отца, да, и теперь его сердце разрывается между двумя безднами, между кодексом, который шепчет: «Ты предатель» — и правдой плоти, которая знает: «Ты выжил». Но он отказывается это принять. Цепляется за страдание, потому что оно — последняя нить, связывающая его с миром, где он был чист. Где он верил в кодекс, в долг, в то, что добро и зло — реальны. Но этот мир лжет. И если сейчас вонзить этот меч в немёртвое сердце, если уйти — он так и умрет, веря в ложь.

[indent] А если остаться... Если показать ему, что можно перестать мучить себя болью, сожалением, виной, совестью, скорбью... Не через прощение, не через искупление. А просто — отпустив. Тогда, возможно, он поймет, что его «падение» — не падение, что его «преступление» — не преступление. Что он свободен по-настоящему. Сет не зря носит лик змея — он знает: истина всегда прокладывает путь через яд. А потому вина — лишь последняя иллюзия обмана, а боль — лишь ритуал прощания с тем, во что раньше верил.

[indent] Отто лишь вздыхает — может, лёгкие мертвы, но механический жест всё равно остаётся, даже если кровь в воздухе не нуждается. Его рука скользит вверх, едва касаясь запястья, локтя, останавливаясь у плеча воителя –— будто проверяя пульс, которого нет. Но прикосновение нежное, почти сочувствующее.

[indent] — Ты говоришь о кодексе. О долге. Но скажи мне... когда в последний раз эти правила принесли тебе покой? Не гордость — именно покой?  Разве они когда-либо учитывали, что ты чувствуешь? — склоняет он голову, смотрит на салюбри вопрошающе, хотя ответ на эти вопросы они оба знают. Нужно только признаться в них себе. — Они требовали, чтобы ты был свят — но святость ведь не в слепом послушании.

[indent] Лунный свет постепенно уходит, тает за пеленой туч, и витражи, эти олицетворения святости, перестают сверкать так ярко, так изумительно светло. Мир, сейчас суженный до одного церковного зала, вновь окрашивается во все оттенки красного. Кровь, заливающая камень под ногами, почти высохла и остыла, только всё ещё солит воздух вокруг. И нет никаких других звуков, кроме тихой ласковой речи, обращённой к отчаявшейся душе и тёплой, как летние нильские пески.

[indent] —  Я могу показать тебе, как пройти дальше с этой пустотой, не сломавшись. Как со старым шрамом, который ты трогаешь, чтобы ощутить свою силу. Как просыпаться без мысли: «Я недостоин». Ты больше не дышишь — но можешь чувствовать ветер на коже. Твоё сердце не бьётся — но ты все еще слушаешь его. Ты убил — но теперь лучше понимаешь цену жизни.

[indent] Скоро, совсем скоро, через несколько часов сквозь витражи и окна пробьётся солнечный свет, озарит залы и коридоры, выцепит из темноты истерзанные тела и брызги крови везде. Осветит всю картину смертоубийства, а вместе с тем рассеет первый шок перед случившимся, перед сотворенным карающей рукой. Все сородичи слабы перед рассветом, но дети Сета особенно — создания слишком глубокой мрачной темноты, и Отто на мгновение кажется, что этот свет может разрушить не только его тело, но и слова, слетающие с языка капля за каплей.

[indent] Время истекает, как всегда.

[indent] —  Только дай мне время. Всего лишь время, — пальцы Отто слегка сжимаются на плече салюбри, передавая едва уловимый импульс — обещание, надежда, приглашение — сразу всё. — Этот меч всё равно будет ждать тебя. Если ты протянешь руку — он вернётся к тебе. И я... я отойду в сторону, — его губы почти касаются уха салюбри, шепча последние слова: — Но сначала — просто попробуй идти дальше.

[indent] Отто отстраняется, оставляя между ними лишь тонкую нить тающего лунного света. Его последний жест — открытая ладонь, протянутая не для рукопожатия, а для выбора: взять или отвергнуть.

Подпись автора

Mais peu importe,
Car nous sommes frère et sœur

Nous ne faisons qu'un avec l'Univers
Comme les étoiles qui brûlent dans mon cœur.

[indent] Даже самый продуманный, самый дотошный к деталям план всё равно может провалиться. Неучтённые факторы, роковые случайности, человеческая иррациональность, чья-то сработавшая интуиция. Салюбри, неожиданно найден где-то в темноте подвалов и выпущенный на свободу, обратившийся в мстительный шторм. Любопытство и вопросы, заданные вслух и нет, но подталкивающие вмешаться там, где можно было пройти мимо. Впрочем, должный уровень импровизации — неотъемлемая часть каждого сородича, который так долго ходит по этой земле под покровом ночи. Те, кто не научился действовать в зависимости от меняющихся обстоятельств, не выдерживают проверку беспощадным временем и либо ломаются сами, либо их прах под тёплыми лучами солнца уносят свободные ветра.

[indent] Импровизация требует гибкости мышления. Гибкость мышления — одно из тех качеств, которые так ценятся Тёмным Богом и его жрецами. Ведь как можно освободить своё «я» от оков, если не обладаешь достаточной гибкостью мысли, позволяешь своему разуму, этому чудесному дару, костенеть и гаснуть? Обстоятельства меняются — и требуют приспосабливаться мгновенно.

[indent] Первоначальный план оказывается нарушен — и Отто приспосабливается. Салюбри рядом с ним же предпочитает лелеять своё отчаяние, вцепившись в него как калека в костыль.

[indent] — Мои чувства ничего не значат, как и мой покой.

[indent] До чего же смелые слова для такого сломленного создания. Хотя в них, может, и кроется та сила, которая помогала племени Светочей веками выживать и скрываться от взора чародеев-узурпаторов — упорство и стойкость духа, привыкшего к лишениям и трудностям. Так отвергают свои желания, свои чувства, свою натуру, своё эго ради служения кому-то другому. Не ищут покоя, пока не подарят его ближнему своему. Но вот же загадка: не эти ли душевные качества погубили весь их род? Подставить вторую щёку, но только бы не навредить. Лгать себе и своим потомкам о чистоте души, чтобы не запятнаться в крови. Принести себя в жертву, лишь бы не стать монстром.

[indent] Беда в том, что невозможно выжить среди монстров, не будучи одним из них.

[indent] Салюбри отвергли такую простую истину, приняв чудесную слепоту и блаженное неведение за откровение — и вот куда это их привело. Ложь, которая погубила многих.

[indent] Вот куда это привело воина, томящегося до этой ночи в сырой темнице наедине с болью.

[indent] — Если чувства — ничто, то почему ты позволяешь страданию диктовать тебе последний выбор?

[indent] Для Отто видится логическая ловушка в таком отчаянном отрицании, в которую этот несчастный сам загнал себя. На мгновение мелькает мысль, что этот случай рабского фанатизма совершенно безнадежён, но ведь покорно принять того, что не удастся переломить такую самоотверженную упрямство, будет лишь означать предательство идеи спасительной милости Сета.

[indent] Прикосновение к ладони отбрасывает эту мысль, а алый свет, льющийся из третьего глаза воина, меняет её на сдержанное удивление — как врачебно-анатомическое перед третьим оком, так и сутехианское: ведь последнее, что видели многие Дети Сета когда-то очень давно, много веков назад, было этим багрянцем чужого взгляда. Для чего же Отто этот искалеченный воин? Можно было бы попробовать объяснить сейчас, показать ту глубину заблуждений, в которой салюбри сам себя похоронил, и то что долг жреца требует у Отто протянуть ключи от темницы, в которой воин решил сгнить, но…

[indent] Но он солжёт самому себе, если не признает, что видеть отчаяние этого существа не приносит удовольствия. Ведь это чувство очищает душу как ничто другое.

[indent] Салюбри же срывается на угрозу и крик:

[indent] — Моя кровь могущественна, я потомок Самиэля. Поглотив мою душу, ты станешь сильнее.

[indent] Великолепно, но Последователи Сета потомки бога, и сама мысль, что этот чудесный Светоч мнит, будто бы кровь древнего сородича может быть ценнее крови бога, вызывает у Отто слабую снисходительную улыбку. О нет, в ад они не отправятся — потому что для некоторых ад уже наступил, он вокруг, он в крови, заливающей пол и пачкающей руки, он в пустых взглядах мертвецов и прощении, которого никогда не будет. Он смотрит в глаза воина, выжидая, что же будет дальше. Свернувшаяся клубком змея, ожидающая удара, который всё никак не следует.

[indent] Не убьёт.

[indent] И они оба это знают.

[indent] А потом Светоч просит прощения. И есть что-то катарсическое в этой сцене — в словах, звучащих подобно исповеди, в признания убийств, смерти и потерь, которым полнится существование этого воина, и в незнании того, как примириться с пустотой в сердце и выжженной пустыней в душе. Кровь на его руках, щеках, шее, в волосах кажется чёрной, а свет витражей падает на лицо нежной серебристой вуалью. Это прекрасно настолько же, насколько ужасно.

[indent] — Ты потерял себя? Тогда найди того, кем можешь стать.

[indent] Шум где-то за стенами монастыря нарушает таинство кровавой исповеди, предвещая новую проблему. Мечи Господа? Это уже куда серьёзнее, чем спящие Дети Лазаря. Один лишь ужас, угадывающийся в каждом слове и шаге салюбри, устремляющегося прочь по коридорам, говорил куда красноречивее любых слов. Отто спешит за сородичем, переступая через тела, только стискивает зубы от того, как фантомная боль начинает разъедать мышцы подобно кислоте. Ещё одна причина, почему он не любит работу в поле — старая рана, не делает его ни атлетом, ни воином, ни другим сородичем, предпочитающим решение проблем грубой силой. Всегда полагается на разум, на планирование, на хитрость, на рассудительность, а когда кризис неизбежен, предпочитает отойти в тень, наблюдая со стороны.

[indent] Благо, бег не длится долго — короткая дистанция до внутреннего двора, где несколько фонарей освещают машины, ворота и крохотную будку контроль-пропускного пункта. Салюбри бросается к одному из авто, пытаясь открыть дверь, но тщетно — ключей ни у кого нет, и воин прав — некогда возвращаться и перебирать трупы в поисках.

[indent] То, что время поджимает, заставляет саму витэ в жилах бежать будто быстрее, а мысли работать ярче и острее. Безвыходной ситуации нет — змея проскальзывает в любую щель и прячется в темноте, пережидая бурю. Но сейчас нужна другая тактика… Отто перебирает взглядом весь пейзаж вокруг — забор и колючую проволоку по периметру, немилосердные горящие прожектора, бронированные автомобили, въездные ворота, пункт охраны…

[indent] — Проверь пост охраны, — бросает он отрывистое указание, пока выискивает самый близкий к КПП автомобиль, припаркованный за дверью в металлическую будку. — И плесни на блок питания, — пасует Отто маленький пузырёк Молока Сета своему сообщнику, на ощупь вытаскивая его из сумки. То, какой лёгкой она теперь кажется, новость не лучше, чем пять минут до прибытия подкрепления охотников.

[indent] Пожалуй, безмолвная молитва Тёмному Богу о том, чтобы удача сейчас улыбнулась хотя бы немного, не будет лишней.

[indent] Заветный ключ охранника находится на столе, замок служебного автомобиля открывается с тихим щелчком. Отто занимает водительское сиденье, открывая дверь у места штурмана для салюбри. Автомобиль заводится с недовольным тихим рокотом и рвётся вперёд, к воротам периметра, срывая бампером ворота с навесным замком и поднимая клубы пыли после себя.

[indent] Стрелка на приборной панели неумолимо клонится вправо, пока монастырь остаётся позади машины. Отто очень надеется лишь на то, что его навыки вождения за столько лет не пропали бесследно — жизнь в городе и блага цивилизации разбаловали его до вызова такси. Бронированный минивэн мчится по пустынной трассе словно призрак, почти без звука, лишь серебристая тень среди прочих теней. Фары не горят — только бледный свет звёзд выхватывает из мрака разметку, которая мелькает под колёсами как прерывистый пульс. Двигатель автомобиля работает почти бесшумно — охотники не экономили на автомобиле, и теперь это играло похитителям машины на руку.

[indent] Отто смотрит по сторонам — можно съехать с асфальтированной трассы и дальше добираться через аризонскую пустошь, но шины оставят следы на земле. Так их вычислят быстро, бездушный асфальт в этом плане куда надёжнее. В город-призрак возвращаться нельзя, даже если он заброшен и пуст и там нет ни души — скорее всего, именно там начнут искать в первую очередь.

[indent] Мысли в голове работают так же слаженно, как и детали двигателя под капотом. Украденная шкатулка ощущается приятной тяжестью в нагрудном кармане. По сторонам дороги в бледном свете вырисовываются гигантские кактусы сагуаро, ветер гуляет по пескам, поднимая волны песчаного марева. Где-то воет койот — одинокий протяжный звук, в темноте мелькают на мгновение жёлтые хищные глаза. Два огонька вертолётов остаются всё дальше, теряясь в темноте, а потом и гаснут вовсе.

[indent] Отто на секунду бросает короткий взгляд на своего спутника. С ног до головы в крови, грязный от пыли и сырости каземата, в истрёпанной одежде пленника. Зрелище в той же степени жалкое, в какой и удручающее.

[indent] — Накинь, пожалуйста, — не глядя протягивает Отто сумку, в которой свернут его первый флисовый пиджак. — Где-то там есть ещё карта, посмотри, будь так любезен, ближайшие заправки или мотели,  — его рука после тянется рукой к бардачку машины, выискивая хотя бы что-то полезное. — Сменим там машину.

[indent] Упаковка ментоса, пара влажных салфеток, солнцезащитные очки и крекеры со вкусом вяленых томатов. Он протягивает салюбри упаковку влажных салфеток, чтобы тот мог оттереть хотя бы лицо от крови. Крекеры и ментос не предлагает.

[indent] Ночная трасса ведёт вперёд, перед глазами только бесконечная сухая равнина да раскачивающийся из стороны в сторону автомобильный брелок в виде мягких игральных костей. Отто включает радио — совсем тихо, чтобы просто заполнить рокот мотора чем-то другим, попадает хит-парад композиций этого месяца. Фары всё ещё не горят, но естественного освещения достаточно, чтобы выловить из ночной темноты какие-то детали: вот они проезжают старый ржавый скелет брошенного автомобиля, провалившегося в песок по ступицы; вот грифы клюют полуразложившееся тело какого-то зверя; ветер гонит перекати-поле через трассу. Мелькают первые огни цивилизации и тут же исчезают как мираж — чьё-то ранчо громоздится в темноте тяжёловесной постройкой.

[indent] — Кто-то из союзников предал или сам совершил ошибку, попавшись? — наконец нарушает Отто молчание. Всё так же смотрит на дорогу перед собой, иногда барабанит пальцами в такт тихой музыке по радио. Думает, что третий по счёту мотель или заправка по дороге подойдёт, чтобы можно было сменить автомобиль на что-то менее заметное. — И как долго ты пробыл у них? Если не знаешь, сегодня двадцать седьмое апреля две тысячи восьмого.

[indent] Впереди видны огни фар другого автомобиля — многотоннажная фура дальнобойщика едет навстречу. Небо над головой же всё такое тихое, тёмное и молчаливое, ни единого звука, похоже на рокот вертолёта. Только гул колёс, изредка щелчок камешка о днище и тихое радио, играющее какой-то старый джаз.

Подпись автора

Mais peu importe,
Car nous sommes frère et sœur

Nous ne faisons qu'un avec l'Univers
Comme les étoiles qui brûlent dans mon cœur.

♫

[indent] Воин вываливается из автомобиля, падает на колени в аризонскую пыль, и его тело сгибается пополам в мучительном спазме. Отто глушит двигатель машины. Тишина. И затем — рвота.

[indent] Отто смотрит, как салюбри содрогается. Из горла воина вместе с кровью вырывается хрип — не крик, а что-то животное, глухое, будто тело само отторгает то, что внутри. Кровь чёрная, густая как первородная тьма Сета. Она выплёскивается на землю, на оживающую весеннюю траву и клочки кустарников, пахнет железом и чем-то гнилым. Это не просто кровь — это отвергнутая кровь, она пузырится на земле, впитывается в сухую почву, оставляя после себя пятна, похожие на старую ржавчину.

[indent] «Как... интересно».

[indent] Отто не отворачивается. Не морщится. Он наблюдает — с холодным, почти клиническим интересом, как врач у постели интересного пациента. Молчит, когда дверь машины чуть скрипит в темноте и ночной тишине — салюбри вваливается обратно на сиденье тяжело, как мешок с костями, захлопывая с силой дверь.

[indent] Отто скользит взглядом по его профилю — молодое лицо в тусклом свете приборной панели кажется высеченным из мрамора, слишком бледное, слишком неподвижное. Наблюдает с безмолвным сочувствием, как этот воин вытирает салфетками испачканный рот, будто пытается стереть не только следы крови, но и сам факт того, что произошло. Чёрные подтёки на губах размазываются, превращаясь в грязные тени вокруг рта.

[indent] «Как больно, должно быть — ненавидеть часть самого себя», — тонкие губы сетита чуть изгибаются — не в улыбке, а в чем-то более древнем, почти жалостливом.

[indent] Вот чужие пальцы, грязные от пыли и всей пролитой крови, впиваются в его плечо. Отто не вздрагивает — заставляет лицо и тело не меняться, не шевелиться, не отстраняться, хотя чувствует боль чужой ладони, сила которой принадлежит голодному Зверю. Даже если бы кости треснули под этой хваткой, он бы сделал всё, чтобы не подать вида. Лишь переводит сочувствующий тёплый взгляд с ладони на лицо салюбри, слушая признание в этой слабости, в этом проклятии, перешедшем по жестокому наследству от славных предков-Светочей.

[indent] — Кола у меня нет, — Отто отвечает честно и предельно спокойно, как если бы обсуждал погоду. — Но есть идея получше.

[indent] «Ты не можешь принять то, что взял силой. Весьма трогательно».

[indent] Если его тело отвергает насилие... значит, он не может пить у спящих жертв. Не сможет утолить голод в порыве ярости. Какой изощрённый механизм контроля... и какая чудовищная уязвимость.

[indent] — Только мне нужно немного твоего терпения.

[indent] Пауза, которой Отто позволяет растянуться на три лишних секунды — ровно столько, чтобы напряжение стало невыносимым. Слова повисают в воздухе, пока сетит поворачивает ключи зажигания и нажимает педаль газа, автомобиль трогается с места с сухим шелестом шин об асфальт.

[indent] — Ты — салюбри. Воин. Разве не ваш клан славился железной дисциплиной? — лёгкий наклон головы, будто изучая реакцию этого воителя. — Ты провёл так долго плену, голодный, в цепях. И всё же — теперь ты здесь. Держишь моё плечо с силой, которой при желании хватило бы, чтобы сломать мне руку.

[indent] Его голос становится чуть теплее, почти ободряющим:

[indent] — Раз уж ты вынес это... Неужели ещё несколько минут голода — достойный противник для потомка Самиэля?

[indent] Машина мягко движется вперёд, всё так же в темноте, с погасшими фарами, стрелка спидометра вновь стремится вверх по шкале цифр, и в этот момент Отто добавляет последнее:

[indent] — Справишься, воин?

[indent] Его тон — ровный, негромкий, но таящий в себе что-то странное — не вызов, не насмешка… А почти что вера в то, что даже сломанный клинок — всё ещё оружие.

[indent] Отто вновь возвращается к тому, чтобы следить за дорогой. Ночь за стёклами автомобиля не абсолютная – бледный звёздный свет выхватывает из темноты иссушённые кустарники, искривлённые скелеты кактусов, редкие валуны, отбрасывающие длинные тени. Дорога петляет между холмов, узкая лента асфальта, потрескавшаяся от палящего дневного зноя и обрамленная расцветающими кустарниками да одинокими кактусами. Весенний ветер гонит клубы пыли и шевелит верхушки юкки.

[indent] Через несколько часов их настигнет рассвет, и Отто давит на педаль сильнее, заставляя автомобиль лететь по дороге с новой скоростью. Чуть вздыхает, такой примитивный пустой жест смертной привычки, чувствует тяжесть в собственных веках. Ночь выдалась долгой — проникновение в монастырь, случайное спасение, кровавая бойня, мёртвые охотники, бегство. Его тело хоть и не ощущает усталость как человеческое, всё же чувствует изнеможение. Собственный голод скребётся в сознании, Зверь требует крови, но его можно терпеть, его можно загнать обратно в тесную клетку, чтобы он скалил голодную пасть оттуда.

[indent] Впереди — огонёк. Маленький, дрожащий как свеча на ветру. Ещё одно ранчо на их долгом пути. То, что нужно.

[indent] Отто щурится, оценивая расстояние. Он не говорит ни слова, лишь кидает мимолётный взгляд на своего попутчика. Скоро будут на месте, и терпение ему воздастся. Машина мягко катится по дороге, убаюкивающе рокочет двигатель.

[indent] И где-то впереди — спасение. Или падение. Зависит от точки зрения.

[indent] Отто ведёт машину прочь с асфальта — туда, где только твёрдая почва да камни, глушит двигатель в сотне с лишним метров от заветного огонька, и ночная тишина накрывает их невесомыми одеялом. Перед ними простирается весенний аризонский пейзаж — чёрный, бескрайний, усыпанный валунами, похожими на спящих великанов. Кактусы сагуаро возвышаются в темноте, их ветви-руки тянутся к звездам, будто молящие о чём-то.

[indent] — Здесь.

[indent] Он выходит машины, песок, камни и травы хрустят под ногами. Бросает последний взгляд назад — украденный автомобиль теперь напоминает лишь тень среди камней, почти неотличимой от окружающего мрака. Они двигаются к свету, через поле оживающей травы и ярких цветов, к одинокому ранчо. Дом — низкий, деревянный, с потрескавшейся краской — стоит в стороне, тёмный и молчаливый. Но сарай… Над ним горит лампа, жёлтая и тусклая, притягивающая мотыльков и ночные тени, отбрасывающая неровные блики на дощатые стены.

[indent] Отто идёт первым, всматриваясь и вслушиваясь в ночную тишину, пока не улавливает издалека  звуки жизни — животные уже почуяли их.

[indent] Скотный двор. Как иронично.

[indent] Отто толкает дверь сарая, делая шаг внутрь, деревянные доски скрипят под ногами. Воздух густой от запаха навоза, сена и тёплого животного пота. Овцы сбиваются в дальний угол, дрожа и испуганно блея, чувствую немёртвую природу гостей. Отто проходит мимо загонов, оценивающе скользя взглядом по скотине. Его выбор падает на ягнёнка — молодого, еще не огрубевшего, с мягкой шерстью и чёрными невинными глазами. Он берёт животное в руки, удерживая брыкающегося ягнёнка — одна ладонь под грудью, другая обхватывает узкую морду, прижимая к себе, будто успокаивая. Глупое тёплое живое создание. Пальцы Отто — те самые, что когда-то сшивали человеческие раны на операционном столе, а теперь колдующие над отварами и змеиными ядами — находят нужный позвонок.

[indent] Резкий, точный поворот.

[indent] Хруст. Тихий. Вежливый. Тишина перед смертью. Ягнёнок даже не успевает вскрикнуть, его тело мгновенно обмякает, глаза закатываются. Шея сломана чисто, без надрыва плоти. Ни капли крови. Ни единого признака страдания.

[indent] Но Отто знает, что салюбри сейчас видит не просто мёртвое животное.

[indent] «Символично, не правда ли? Невинная жертва для святого воина».

[indent] Сородичи одной с ним крови были когда-то воинами, рыцарями, защитниками слабых. Они верили в чистоту, в жертвенность. А теперь один из них стоит и смотрит словно голодный зверь, и единственное, что отделяет его от безумия — это мёртвый агнец.

[indent] Отто не улыбается. Но внутри сердца разливается холодное удовлетворение.

[indent] — Животная кровь слаба и не сможет насытить тебя, но всё же лучше, чем ничего, — говорит он спокойно. — Однако если ты предпочитаешь что-то сильнее, что-то, что не оставит тебя наедине со слабостью и голодом…

[indent] Он протягивает запястье, медленно закатывает рукав. Бледная кожа, ладонь хирурга, тонкая сеточка переплетения вен. «Смотри, я даю тебе выбор», — говорит этот простой добрый жест. «Слабость или грех. Голод или гордость».

[indent] Отто не настаивает. Просто предлагает.

[indent] «Ты чувствуешь это. Ты знаешь, что моя кровь утолит твою жажду, что тебе станет намного легче. Что ты не убьёшь своего спасителя. Но ты также знаешь, что после змеиный яд останется в тебе. И это страшнее, чем оказаться вновь в плену, не так ли? Или же страшнее снова стать безумным голодным Зверем и замарать свои руки кровью?»

[indent] Где-то в углу скребётся мышь, будто чувствуя напряжение между двумя хищниками. Даже ветер затихает, словно затаив дыхание в ожидании решения.

[indent]Отто не торопит салюбри — его рука остаётся неподвижной, протянутой в немом предложении. Каждая секунда молчания становится частью ритуала, ударом молота по хрупкой броне принципов салюбри.

[indent] — Выбирай.

Подпись автора

Mais peu importe,
Car nous sommes frère et sœur

Nous ne faisons qu'un avec l'Univers
Comme les étoiles qui brûlent dans mon cœur.

♫

[indent] Одна ночь тянется бесконечно — через бойню в монастыре, свет витражей на коже, бегство по пыльным дорогам, отвергнутую бессмертным телом кровь. Теперь, в тесном сарае, среди запахов шерсти и сена, время сжимается до трепещущего фонаря и сбившегося в угол стада, чьи глаза — огромные, влажные, слепые от ужаса — блестели в темноте. До мёртвого белого ягнёнка со свёрнутой шеей в одной руке — и приглашающе обнажённым запястьем другой. До жадного прикосновения к бледной коже, голодного взгляда на синеву вен, оскаленных клыков и одного простого выбора.

[indent] Салюбри выбирает голод — Отто замирает. Его рука, только что протянутая в жесте доверия, медленно опускается. Он ничего не говорит в ответ на обвинение, брошенное в лицо, только карих глазах отражается не гнев, а глубокая усталость существа, которого снова не услышали. Не пытается скрыть от салюбри этого взгляда, лишь коротко пожимает плечами, принимая чужой гнев стоически — понимает, что голод подтачивает природную агрессию сородичей, а слова на ухо шепчет Зверь, гнусное создание, вечно желающее крови. Только следит за тем, как алеют капли крови на губах воина, как дёргается кадык в жадном глотке. 

[indent] «Ты борешься. Как ястреб, попавший в силки, но не смирившийся. Прекрасно. Разумно. Предсказуемо».

[indent] — Я должен сказать спасибо, — тихо говорит салюбри, который так трогательно прижимает мёртвого барашка к себе, словно баюкая его. — Мы должны похоронить его, а потом найти убежище.

[indent] — Думаю, с этой проблемой мы справимся.

[indent] Лопата находится недалеко — воткнута в землю рядом с амбаром, ржавая от времени и с блестящим от стольких лет использования рукоятью. Отто озирается по сторонам, всматриваясь в бесконечно далёкий горизонт, который совсем скоро обожжёт солнце, в людской дом, где нет ни крохи света, лишь тишина да покой, и море травы вокруг, среди тёплых камней и диких кустарников. Отходит дальше от амбара, аккуратно закрывая за собой двери — животные затихают,настороженно вслушиваясь, как уходят хищники, забравшие жизнь лишь одного из всего стада. Земля под ногами — твёрдая, высохшая под жарким солнцем, но в ней находится мягкий клочок, чтобы исполнить просьбу салюбри. Двигает ли им сочувствие к мёртвому барашку или же осторожность, чтобы люди не нашли на утро обескровленную жертву, сложно сказать — Отто не спрашивает, предпочитая пока не нарушить их тишину.

[indent] Лопата с глухим ударом вгрызается в землю, вырывая из неё клочья травы и поднимая облако пыли. Маленькая могила, предназначенная мёртвому барашку, становится глубже с каждым новым движением, чернеет в темноте местом для разложения жертвы чужого голода. Отто отбрасывает горсть земли и на секунду-другую оборачивается к своему спутнику, глядя в глаза, обращаясь негромко и так, словно возвращается к прерванной беседе:

[indent] — Я предложил два дара — кровь сородича для успокоения Зверя и кровь ягнёнка для утоления мук. Выбор был твой. И я принял его с уважением. Ты же обвиняешь меня в обратном.

[indent] Горсть земли летит прочь, засыпает стебли дикого дурмана, разбуженная маленькая букашка летит прочь с белого цветка. Отто отворачивается, лишь коротким жестом безмолвно просит воина подойти и положить мёртвое пушистое тело в землю. А потом начинает всё в обратном порядке — первая горсть летит на мёртвое, ещё тёплое тело, скрывая белую шерсть барашка под песком и землёй.

[indent] — Если бы хотел я тебя подчинить, то это милое создание сейчас было бы живо. И потому мне… — Отто подбирает слово мягкое, человеческое, простое и понятное, не отвлекаясь от похорон, но позволяя ноте горечи прозвучать в тихом голосе, — …обидно, что ты увидел в этом лишь то, что захотел увидеть, даже имея три глаза. Как будто я не мог просто помочь существу, корчащемуся от боли.

[indent] Отто наклоняется, срывая душистый цветок дурмана, крутит лепесток между пальцами, хотя это бессмысленно — всё равно к утру ветер его унесёт прочь.

[indent] — Впрочем, я привык, что меня судят по крови, а не по поступкам.

[indent] Он отряхивает рукава одежды от пыли, всё ещё кружащейся в воздухе, и вновь обращает всё своё внимание к салюбри рядом. Невысказанный вслух вопрос повисает в воздухе долгим ядовитым сомнением: «Кто твой истинный враг — змей, протянувший руку, или те, кто научил тебя бояться прикосновения?» Но вместо этих слов Отто говорит иное:

[indent] — Эта ночь выжгла нас дотла. Пока люди спят — давай смоем с тебя кровь и грязь. А после — спрячемся ото дня. Завтра уже решим, как быть дальше... если ты ещё захочешь идти рядом с тем, в ком видишь лишь змею.

[indent] И без лишних слов шагает к спящему дому, тенью скользя между колючих кустов креозотового цветка и дикого дурмана. Собственные шаги — тихие, едва слышимые — кажутся тяжёлыми, будто земля тянет вниз. Собственный голод напоминает о себе неприятной жаждой, которая мнимо сушит горло — слишком много сил ушло в эту долгую ночь. Протоптанная тропа к фермерскому дому ведёт через поле, где царит тишина, нарушаемая разве что шелестом трав под ногами и криком неизвестной ночной птицы где-то далеко. Дверь кухни тихо скрипит, когда Отто нажимает на ручку и делает первым шаг в спящий дом фермеров. Внутри пахнет тушёной фасолью, маслом и пылью, гулко тикают часы на стене. Где-то за тонкой стенкой слышится блаженный храп спящей пары. Быстрая беглая разведка в потёмках комнат — Отто указывает на одну из дверей, ведущую в ванную:

[indent] — Шуметь нельзя. Горячую воду не включай — пар осядет на зеркале.

[indent] Часы продолжают тикать оглушительно громко — как издевательское напоминание, что время утекает как вода сквозь пальцы. Отто отгоняет дурную упадническую мысль прочь, занимая руки тем, что вытаскивает из комода мужскую одежду: ядовито-жёлтые кеды, потёртые светло-голубые джинсы, бельё и майку, клетчатую рубашку, пару носков — одежда пахнет мылом, лёгкой химией кондиционера и лавандовым саше, отгоняющим моль. Слушает, как льётся вода за дверь ванной, пока проскальзывает незримо в чужую спальню. Его проклятие не так жестоко и извращённо, от которого страдает его воин — Отто приникает губами к чужому запястью, ровно там, где так маняще бьётся пульс, и делает первый глоток. Искушение закрыть глаза сильно, но он не сводит взгляда с лица спящей женщины — та тихо стонет, даже во сне ощущая удовольствие Поцелуя. На утро она проснётся с путанными мыслями и отрывочными воспоминаниями эротического сна.

[indent] Вода перестаёт литься — Отто даже интересно, как выглядит этот салюбри перед доспеха из крови, пыли и грязи. Он приоткрывает двери ванной, слепо протягивая одежду с чужого плеча — позволяет сородичу сохранить хотя бы какое-то достоинство приватности, которой был лишён за всё время в плену.

[indent] — Хорошо выглядишь, — отмечает разве что, окидывая его взглядом как новую картину, которую редко кому удаётся созерцать в закрытой коллекции. Кивает одобрительно — то ли салюбри, чьего имени так пока и не знает, то ли своим мыслям. — А теперь идём дальше, у нас осталось совсем немного времени.

[indent] Обратно, прихватив фонарик со стола и ключи от пикапа с крючка у двери — в ночь, в темноту, через ранчо и к заднему двору, где возвышается ржавым великаном одинокое зернохранилище. Урожая пока нет, а потому и нет смысла туда заходить днём, а металлические стены скроют спящих сородичей от губительного огня солнца. Тяжёлая дверь подаётся тяжело, с мерзким ржавым всхлипом, разрывающим темноту, потому приходится повозиться, чтобы только не шуметь ещё сильнее.

[indent] А потом мир, готовый встретить солнце и новый день, остаётся позади.
Блеклый луч фонарика вылавливает в темноте стены из просевшего металла, покрытые оранжевыми подтеками коррозии. В углу спешно убегает в паутину паук, потревоженный непрошенным гостями, на мгновение в золоте света на стене мелькает нацарапанное граффити «Сью + Том 1988» как чья-то засохшая любовь в этом ржавом склепе. Воздух вокруг — спёртый, сухой, сладко-гнилостный от вони крысиного помёта и гнили прошлогодних зерён, оставленных где-то в тёмных углах.

[indent] Ужасное место, но всё ещё лучше, чем сырая темница.

[indent] Отто вставляет в скобу дверной ручки найденный в потёмках лом — потому что удача не бесконечна — и тяжело опускается на мешковину, мягко шелестящую в темноте. Усталость наконец-то даёт о себе знать, разливается полноценной тяжестью во всё теле, но он поворачивает голову в сторону салюбри рядом:

[indent] — Спи и выбирай сны мудро, воин. Завтра ещё одна тяжёлая ночь.

[indent] В темноте капает конденсат — последние секунды, отсчитывающие время до неумолимого рассвета. Отто ждёт, пока его воин закроет глаза первым, проваливаясь в мёртвый сон, и задаёт себе единственный вопрос —  так ради чего всё это?

[indent] «Сегодня ты узнал, что сетит может подать руку. Завтра увидишь, что твой кодекс, твоя честь, всё твоё существование до этой ночи — ложь, которая душит сильнее цепей и кровавых уз. Послезавтра... послезавтра ты сам попросишь моей крови. Потому что поймёшь: в этой пустоте только я говорю с тобой честно».

~

[indent] Солнце скрылось за горизонтом час назад. Красный старый пикап мчится по шоссе, рассекая темноту яркими прожекторами-фарами. Радио трещит под Turtles — иронично-жизнерадостный бит контрастирует с мраком за окном. На зеркале заднего вида болтается брелок-мартышка с выцветшими пластиковыми глазами, подпрыгивающая на ухабах, будто смеётся над их бегством. Отто рулит расслабленно, пальцы в такт стучат по рулю. Песня доигрывает второй куплет, когда он мягко гасит радио, делая его тише — бодрый голос становится едва различим.

[indent] — Не сочти за допрос, но надеюсь, у тебя есть план. Прятаться дальше, искать своих товарищей или явиться на порог к тем, кто уничтожил весь ваш род под корень. Бензин не бесконечен, а пустыня не прощает пустых баков, — Отто поворачивает голову на долю секунды к салюбри, которому доверил дорожную карту. Это его первые слова с того момента, как они двинулись дальше. — Куда тебя подвезти? Лос-Анджелес, Мексика, горизонт? Куда угодно?

[indent] Брелок-мартышка продолжает качаться — её стеклянный взгляд устремлен на салюбри. Индикатор бензина мигает желтым — пятьдесят миль до пустого бака.

[indent] — Не спеши отвечать. Помни: даже эта мартышка знает — без плана у тебя немного шансов.

[indent] Пикап уносит их в ночь, оставляя за спиной лишь шлейф пыли и нерешённый вопрос, пока тихий голос радио напевает: «Me and you and you and me... »

Подпись автора

Mais peu importe,
Car nous sommes frère et sœur

Nous ne faisons qu'un avec l'Univers
Comme les étoiles qui brûlent dans mon cœur.

[indent] Ночь над Аризоной беззвёздная, словно сама тьма решает укрыть беглецов от глаз небес. Пикап разрезает темноту длинными лучами фар, которые выхватывают призрачные очертания гигантских кактусов и мелькающие серебром кустарники. Из приглушённых динамиков льётся жизнерадостная, почти дерзкая мелодия на радио — гитары звенят, пока голос поёт о чудесах, летних днях и вере в волшебство, образуя дикий диссонанс против тяжёлой ночи и мрака пустыни за стеклом. В салоне старого пикапа, пахнущем бензином и пылью, сидят двое — исторические враги, связанные теперь странным союзом отчаяния и расчёта. Отто, жрец Сутеха с руками хирурга и глазами старого змея, наблюдает, как лунный свет скользит по осунувшемуся лицу салюбри. Этот воин, некогда воплощение благородства, теперь больше похож на сломанный клинок — всё ещё острый, но потерявший рукоять. Его недоверие витает в воздухе гуще пыли, поднятой колесами.

[indent] Свет фар вылавливает в темноте клубок перекати-поля, когда Отто поворачивает голову, изучая красную точку, нарисованную на маркером, на карте.

[indent] — Ты свободен, и я не стану тебя удерживать. Но свобода — тяжёлая ноша, когда некуда идти, и она ничего не стоит без цели.

[indent] Мерный гул мотора пикапа мешается с оглушительной пустынной тишиной, нарушаемой лишь стрекотом цикад и наивным вопросом: «Do you believe in magic?» из приглушённого динамика. Отто переводит взгляд на лицо своего спутника, улыбается лишь уголками губ:

[indent] — Ты смотришь на меня и видишь древний символ врага. Ты думаешь: «Сетит. Лжец. Зло во плоти. Зачем ему я?»

[indent] Каждый шаг прочь от знакомых ночей — это трещина в душе. Этот воин не убил змея, когда была возможность. Он не сбежал на закате. Он здесь, в этой украденной машине. Разве это не первый, робкий шаг прочь от догм?

[indent] — Во время войны, — продолжает Отто он, выбирая слова тщательно, как хирургические инструменты перед операционным столом, — я видел, как работал Красный Крест. Принцип триажа, он же сортировка. Не все раны можно вылечить. Не всех можно спасти. Ресурсы ограничены. Раненый? Если есть свободные руки — может быть, зашьют. Безнадёжный? Морфий и следующего. Жестокая арифметика выживания, — Отто выдерживает паузу, всё так же внимательно наблюдая за воином — догадается ли тот, к чему ведёт сетит. — Но знаешь, что было самым редким, самым ценным даром в тех палатах? Шанс. Шанс быть полезным. Даже когда человек был сломлен, истерзан, не верил, что ещё может что-то значить и что-то изменить в мире… Дать ему этот шанс — порой было единственной истинной милостью. Последним лекарством от отчаяния. Даже если человек сам не верил, что это возможно.

[indent] Отто слегка наклоняется вперёд, сокращая дистанцию между собой и салюбри в и без того тесном салоне.

[indent]  — Ты сейчас на своём триаже. Раненый. Одинокий. Проклятый. Твоя рана — твой голод, и он непобедим в одиночку. Твои ресурсы на исходе. А чудес, — кивает Отто на радио, обещающее магию, улыбки и танцы до утра, — не предвидится.

[indent] На мгновение карий взгляд глаз меняется на золото, но тут же пропадает — короткая яркая искра, отражающая слабый свет приборной панели и удерживающая взгляд воителя.

[indent] — Ты — салюбри и воин, потерявший армию, и твоя война ещё не закончилась. Но твоё проклятие — клетка. Никто не подставит шею тебе добровольно. Службы донорской крови? Охотники следят за ними как грифы. Животные? — на долю секунды на тонких губах сетита играет сочувственная улыбка. — Ты почувствовал сегодня утром, как быстро их слабая кровь уходит, оставляя пустоту и звон в ушах. Как песок сквозь пальцы. И скоро Зверь проснётся снова. Он возьмёт своё и не будет спрашивать разрешения. И ты очнёшься в новой луже крови, которую не сможешь принять. Проклятие ударит в ответ.

[indent] Путь к падению начинается с чужого милосердия. Не волшебство, а жестокая необходимость.

[indent] — Я могу дать тебе то, что нужно для выживания, — продолжает он вслух, голос обретает металлическую твёрдость хирурга, объявляющего диагноз. — Не как подачку, а как стратегию. Убежище, где солнце не коснётся тебя. И кровь, которую ты сможешь принять. Без насилия и без страха. Я знаю, как убеждать людей. Как сделать так, чтобы они давали витэ охотно, даже с улыбкой, считая это благом и милостью, не зная истинной цены. Так работают сетиты. Так работаю я, — пожимает Отто плечами в небрежном жесте. — Но для этого тебе нужно перестать видеть во мне только архетип Змея. Увидеть инструмент. Или союзника, который предлагает путь через проклятие, а не вопреки ему.

[indent] Песня на радио меняется — играет аризонское кантри, гитарный перебор, чуть хрипловатый голос солиста. Идеальный музыкальный фон для крохотный капли силы крови, чтобы воин не отводил глаз и слушал внимательно. Рассчитанное на метафорических весах до грамма влияние, лёгкое, незаметное, всего лишь делающее тёмный жестокий мир чуть светлее и мягче, сладкий мёд речей в горечи нежизни.

[indent] — А потом ты сам решишь, что делать со своей свободой. Можешь искать искупление, сражаясь  против настоящих монстров. Можешь мстить тем, кто уничтожает твой род — баали, демонам, чародеям… с которыми у меня тоже есть личные счёты. Но для этого сначала нужно выжить.

[indent] Отто наблюдает за лицом салюбри, выискивая в его чертах признаки недоверия, которое будет бороться с холодным и рациональным ужасом перед неизбежностью голода. Радио играет что-то блюзовое, но настроение уже безнадёжно сломано.

[indent] — Я знаю, что ты мне не веришь, — констатирует Отто без тени обиды. — И это правильно. Ты слишком мало знаешь обо мне, чтобы доверять. Исправим это, — он замолкает на пару секунд, раздумывая над формулировкой следующих слов. — Задай мне три вопроса. Любые. Обо мне. О моих мотивах. О том, что скрывается за знакомым тебе обликом змея. Что хочешь. И предугадывая твой первый, самый очевидный вопрос, чтобы не тратить его попусту: меня зовут Отто, я бывший хирург, ныне — жрец, предлагающий тебе руку помощи в эту ночь.

[indent] Отто гасит радио. Физический щелчок выключателя звучит неожиданно громко, тишина в салоне становится абсолютной и гнетущей. Только далёкий вой койота где-то в холмах нарушает молчание пустыни вокруг. Свет фар выхватывал клубы пыли, танцующие в черноте перед капотом. Отто ждёт. Его лицо застывает спокойной маской ожидания, но разум работает с холодной точностью. Какой вопрос он задаст? О ритуальных жертвах Богу Тьмы? О том, почему Последователь Сета помнит принципы Красного Креста? Или о том, что же ведёт змея в его желании помочь? Отто знает: путь к сердцу салюбри лежит не через ложь, а через тщательно дозированную, горькую правду и цель, мерцающую подобно маяку в бесконечной ночи.

Подпись автора

Mais peu importe,
Car nous sommes frère et sœur

Nous ne faisons qu'un avec l'Univers
Comme les étoiles qui brûlent dans mon cœur.

[indent] Пикап мчится сквозь аризонскую ночь, фары прорезают темноту дороги. Но грохочущая музыка из динамиков — лишь яркий, насыщенный металлической какофонией фон для нарастающего напряжения в салоне. Отто чувствует каждый короткий, горячий взгляд Джейсона, бросаемый на него с водительского сиденья. Взгляд нечеловеческий, полный голода, который вот-вот перерастёт в неконтролируемую ярость Зверя, жаждущего кинуться на добычу. Клыки салюбри уже обнажены, пальцы судорожно сжимают руль. Воздух словно густеет от немой угрозы.

[indent] И скоро песня, последний барьер против Зверя, перестанет играть.

[indent] Отто сохраняет внешнее спокойствие. Его поза расслаблена, взгляд устремлён на дорогу, будто она куда интереснее изголодавшегося по крови салюбри-воина рядом, но внутри разума работает холодная аналитика, сканирующая варианты с быстротой хирурга, оценивающего критического пациента. Ситуация — затруднительная, сложная, напоминающее капкан, металлический сверкающий перед глазами, только бы не наступить ногой в его стальные челюсти. Отто перебирает мысленно варианты: его слова? Пустой звук для Зверя у края пропасти, голос разума утонет в рёве инстинкта и музыки. Силовой вариант? Безумие, ведь салюбри-воин в ярости — оружие во плоти, что разорвёт его и возможно выпьёт до последней капли, шансы победы в этом поединке стремятся к нулю. Предложить вновь свою кровь? Джейсон потребует взаимности этого дара, а такой добровольный обмен — пусть даже капля — создаст Узы. Вечную петлю на шее. Неприемлемо. Абсолютно. Побег из машины? На этой скорости — гарантированные травмы, потеря мобильности, лёгкая добыча... или встреча с рассветом в аризонской пустыне.

[indent] Единственный выход, не требующий самоубийственной жертвы или вечного рабства, проступает в его сознании ясно: стать призраком в собственном кресле.

[indent] Но прежде чем сделать этот шаг в чужую слепоту искажённого восприятия, Отто совершает одно осторожное движение. Его правая рука, лежащая на колене, медленно, плавно, без рывков скользит к старой кожаной сумке, пальцы находят резную рукоять небольшого ритуального кинжала, спрятанного среди оставшихся алхимических склянок и заламинированных карт да схем. Лезвие в витиеватых иероглифах, древнее холодное и надёжное. Он не вынимает его, лишь крепче сжимает рукоять, ощущая знакомый узор под пальцами.

[indent] Запасной план. Не спасёт, но выиграет время. Лучше так, чем совсем ничего в руках.

[indent] Отто ждёт. Его восприятие сужено до водителя, отслеживающее ритм взглядов Джейсона: короткие, жгучие вспышки внимания, направленные на него, сменяющиеся чуть более долгими интервалами, когда взгляд салюбри становится прикован к дороге, мелькающим кактусам, стрелке спидометра. Именно эти интервалы — его окна.

[indent] Вот оно.

[indent] Взгляд Джейсона, только что скользнувший по его лицу с неумолимым голодом, отрывается и фиксируется на тёмной ленте дороги впереди. Отто пользуется этим мигом — внутренний фокус резко смещается на витэ, тёмный дар Сета, бегущий по венам. Как в монастыре, но сейчас есть лишь одна пара глаз рядом. Это не физическое растворение в пыльном воздухе, а перезапись в восприятии наблюдателя, чей мозг получит команду: «Объект здесь отсутствует. Место пусто. Фоновая деталь». Нет ни силуэта, нет ни отражения в стекле, нет даже смутного ощущения присутствия — только кожа сиденья, ремень безопасности и болтающийся брелок-мартышка где-то под зеркалом заднего вида.

[indent] Отто замирает. Абсолютно. Мышцы напряжены не для движения, а для полного статичного удержания, взгляд устремлён только на Джейсона. Он — статуя, погруженная в невидимость и несущаяся сквозь ночь. Всё на следующие минуты, а возможно, что и часы, зависит от того, что предпримет водитель и от его собственной железной выдержки. Отто ждёт, слившись с полумраком старого пикапа, рука всё ещё сжимает рукоять кинжала в сумке — последний якорь в реальности. Рассвет ещё далеко, как и уголок цивилизации, но каждая секунда — шаг к спасению или к краю пропасти.

Подпись автора

Mais peu importe,
Car nous sommes frère et sœur

Nous ne faisons qu'un avec l'Univers
Comme les étoiles qui brûlent dans mon cœur.

[indent] Отто замирает в тени пикапа, его восприятие сужается до хирургической точности, отсекая всё лишнее — гул ветра, запах пыли, мерцание далёких звёзд где-то далеко-далеко. Остаётся только чудовищное полотно диссоциации, разворачивающееся во всей своей трагической сложности, и оно не просто хаос голода и ярости, а живой учебник по экстремальной психопатологии, вырвавшийся со страниц медицинских журналов и воплотившийся в изломанной фигуре салюбри. Отто с ненасытным профессиональным интересом наблюдает стремительную смену доминирующих эго-состояний, каждое с уникальной моторной активностью, вокализацией и аффектом. Вот перед ним Джейсон, берущий контроль над телом, с его перевозбуждением и криком, смехом, пением как актом агрессии, с речью, полной требований и ярости. Первичный защитник? Или воплощение подавленной агрессии и инстинкта выживания любой ценой? А вот и Риз, испуганный, тихий, с попыткой вернуть контроль как торможение Джейсона, жалкими попытками рационализации и самообвинениями. Изначальное Эго? Носитель морального кодекса, несущий невыносимый груз вины и травмы?

[indent] Их яростная перепалка — не метафора, а гражданская война на территории психики. И это… феноменально. Отто жадно анатомирует каждую реплику, каждый жест, раскладывая их по полочкам диагностических критериев. Впитывает эту динамику переключений альтеров под воздействием акустического триггера на фоне экстремального физиологического дефицита и острого посттравматического коллапса. Перед Отто предстаёт чистый, почти лабораторный пример декомпенсации диссоциативного расстройства идентичности. Столь редкая возможность наблюдать механизм распада в реальном времени, без прикрас и без фильтров. Джейсон-Риз сейчас воплощает собой иллюстрацию учебника по пограничному состоянию, написанному кровью и безумием.

[indent] Можно ввести смертную душу в бесконечную ночь Последователя Сета, но профессиональная деформация остаётся даже спустя десятки лет нежизни, истинно бессмертная и лишь обострившаяся после века на этой земле. 

[indent] Когда Джейсон-Риз вываливается из машины в аризонскую ночь, его крик звучит не воплем отчаяния, а яростным рычанием, он мечется, вглядываясь в темноту пустыни, ругается — ведёт слепую яростную охоту на того, чьё витэ может заглушить жажду распалённого Зверя. Голод сливается с ненавистью и горечью в единый, всепоглощающий инстинкт уничтожения другого сородича, который сейчас бесшумно выскальзывает из пикапа и следует за салюбри незримой тенью.

[indent] И здесь, в сердцевине наблюдаемого ада чужой души, рождается не человеческое сострадание, а сожаление жреца Сутеха. Отто давно стёр в себе шаблоны людской жалости, но оставил уважение к порядку. И потому наблюдать, как некогда дисциплинированный воин мечется в таком хаотическом вихре саморазрушения, противно священному принципу контроля. Отто ощущает глубокое профессиональное сожаление учёного, видящего ценнейший материал, бесцельно разрушаемый внутренней бурей, и сочувствие жреца, для которого хаос — лишь сырьё для будущего порядка, а не самоцель. Он видит не священнодействие, а мучительную аритмию души, сбившейся с ритма существования. Сила этого салюбри неоспорима — сила ярости, сила выживания, загнанная в тупик. Но она дикая, неоформленная, лишённая направляющей воли, которая могла бы превратить этот хаос в нечто свободное и совершенное. И эта бесполезная растрата потенциала в мельнице внутренней войны вызывает в Отто холодное, почти эстетическое сожаление.

[indent] Мезу Бедшет уважают силу, даже искажённую мукой как катализатором будущего освобождения, но презирают бесцельное кружение в темноте.

[indent] И наконец картина кристаллизуется до окончательного диагноза и приговора. Клиническое наблюдение закончено. Хаос достигает критической массы. Действие становится медицинским императивом. Полная потеря берегов реальности, охота на невидимого врага — верный признак, что одно «я» уже не функционирует рационально, а второе погребено под обломками. Этот хаос требует немедленного прекращения, порядка тишины.

[indent] Взгляд Отто, скользнувший по иссушённой земле, находит подходящий инструмент — сухую ветвь акации, закалённую пустыней. Крепкая, с естественным острым сколом на конце. Вполне подойдёт для нежной жестокости, которую нужно совершить, скальпель для иссечения очага безумия. Следующий шаг предрешён законами высшей целесообразности и собственной безопасности.

[indent] Отто возникает из тени беззвучно, стоя за спиной Джейсона-Риза. Его движение лишено злобы, в нём лишь хирургическая точность, отточенная на полях былых войн и в тишине кабинетов — Отто знает анатомию тела от последней нити сосуда и до каждого позвонка.

[indent] Удар.

[indent] Не с размаху, не в ярости. Точно, быстро, с расчётливой силой. Сухая ветвь входит в спину чуть ниже лопатки, под идеальным углом, найдя путь между рёбрами, к самому сердцу салюбри — чтобы пронзить, парализовать, усмирить.

[indent] — Прости, Джейсон, — его голос звучит в тишине пустыни тихо, но отчётливо, с усталой твёрдостью. — Это не наказание. Это печальная необходимость, но она временна.

[indent] Отто стоит над салюбри, в золотистых глазах мелькает сложная гамма чувств: профессиональное удовлетворение от безупречно выполненной манипуляции и глубокое сожаление к этому уставшему от боли существу. Он проверяет место удара — чисто, без опасных повреждений, если не считать надорванную рубашку. Затем поднимает одеревеневшее тело, медленно и с трудом — проклятая старая рана начинает ныть с новой силой — относя к пикапу и укладывая боком на заднее сиденье, бережно пристёгивая ремнём безопасности. Накидывает сверху пиджак, чтобы прикрыть кол, торчащий из тела, и садится за руль, включая фары пикапа — яркий луч прорезает тьму, выхватывая колючки и пыль. Машина трогается, едет по пустынному шоссе плавно, избегая ям. Взгляд Отто падает через зеркало на неподвижную фигуру на заднем сиденье.

[indent] — Ты был на грани — готовый разорвать не только меня, но и себя, и любого, кто встретится тебе в этом состоянии. Голод и боль свели бы с ума кого угодно, а твоё проклятие... Оно превратило бы каждую попытку утолить жажду насилием в новую пытку. Бесконечный круг не принятой крови, голода и вины.

[indent] Отто замолкает ненадолго, сверяясь с картой, лежащей на сиденье рядом. Нажимает на газ с новой сильной, стрелка спидометра взлетает вправо, к красной полоске максимума. Ночь молода, но стоит добраться до ближайшего городка как можно раньше.

[indent] — Ты хотел добраться до города и остаться один. Я помню и уважаю этот выбор. Но оставить тебя сейчас, голодного, раненого душой и телом? Это было бы безумие. Мы решим проблему твоего голода. Спокойно, без насилия, без боли для тебя или других. 

[indent] Старый пикап плывёт по ночной ленте асфальта словно ржавый ковчег в океане темноты. Воздух, врывающийся в приоткрытое окно, сухой и пахнет пылью, полынью и далёким дождем, который так и не пролился. Дикий агрессивный ритм приглушённого Элиса Купера меняется на лёгкомысленный и иронично-солнечный регги Electric Light Orchestra, пойманный на всё той же волне хит-парадов прошлого века. Отто держит руль с привычной, почти медитативной расслабленностью, его пальцы слегка постукивают в такт музыке, льющейся из потрескивающего радио. После адского рокота и воплей американского рока звучащая сейчас мелодия кажется пришельцем из другого измерения. 

[indent] Впереди, на самом краю чёрного горизонта, тихо вспыхивают крохотные огни. Сначала одна-две жёлтые точки, дрожащие как пойманные в банку светлячки. Потом ещё. И ещё. Они не сливаются в сияние, а робко кучкуются, словно боясь темноты пустыни. «Санрайз, Аризона. Население: 352». Название словно насмешка над предстоящим рассветом, который для сородичей несёт только окончательную смерть Пикап минует покосившийся знак, краска на котором давно облезла, и въезжает в городок. Вернее, в скопление домов, вытянувшихся вдоль единственной сквозной дороги. Гладкий асфальт шоссе меняется потрескавшимся, с выбоинами, заполненными красноватой пылью.

[indent] Атмосфера Санрайза висит в воздухе густым сиропом скуки и запустения. Фонари горят тускло и нехотя, отбрасывая неровные круги света на пустые тротуары. Вывески кажутся выцветшими призраками прошлого десятилетия: заправка «Дикси» с погасшими буквами «и» и «к», мотель «Звезда Пустыни», где неоновая звезда моргает, теряя целые сегменты, пиццерия «Дядя Марко» с мультяшным итальянцем в белом фартуке на вывеске и крохотный бар с оригинальным названием «У Джо», переливающийся в темноте как рождественская гирлянда. Пыль, вездесущая пыль, и сладковато-прогорклый дух жареного во фритюре масла из вентиляции какого-то заведения смешиваются вместе, и под всем этим — терпкая нота ларреи и сухой травы. Где-то далеко, за домами, отчаянно лает собака, её голос одиноким эхом раскалывает спящую тишину. Окна домов темны за редкими исключениями — тусклый белый отсвет телевизора за занавеской, слабый жёлтый квадрат кухни.

[indent] Где посреди ночи найти идеальную жертву для сородича, который так извращённо проклят? Отто вновь обводит взглядом дремлющий город, внимание цепляется за любые источники света — спящие люди не подойдут, нужно найти добровольца, который сам протянет обнажённое запястье оголодавшему хищнику. Последние двое суток для Отто кажутся бесконечным испытанием сетитской хитрости, требующим от него не прекращать думать ни на секунду, нещадно эксплуатирующим его рассудок решением одной проблемы за другой, и в том, чтобы находить ответы на очередную головоломку, кроется своя особая прелесть.

[indent] Раздумье о дальнейшем плане не занимает много времени — единственное место, где теплится ночная жизнь в этот час, горит красными, жёлтыми, синими и зелёными огоньками вывески. Крохотный бар на углу, завешенные тёмными шторами окна пропускают наружу щели оранжевого света и приглушённый гул голосов, смеха и звон кружек. Рядом с дверью тускло горит неоновая вывеска, рекламирующая пиво, её зеленоватый свет падает на пыльный асфальт. У стены стоит одинокая скамейка, а перед дверью валяется пустой пивной стакан. Отто паркует пикап не у входа, а в глубокой тени за углом, рядом с мусорными баками, от которых тянет прокисшим пивом и чем-то затхлым. Он заглушает двигатель — после гудения мотора и музыки радио тишина наваливается тяжёлой волной, и только тот приглушённый гул из бара и всё тот же далёкий лай нарушают покой.

[indent] Отто оглядывается по сторонам. Пустынно. Безлюдно. Идеально.

[indent] — Скоро вернусь, — негромко бросает он перед тем, как выскользнуть из пикапа.

[indent] Из приоткрытого окна барной двери льётся нестройная волна кантри, смешанная с громким мужским хохотом и звоном разбитого стекла. Отто, присаживающийся на скамейку рядом со входом, наблюдает и ждёт. Никакое веселье не может длиться вечно, к тому же сейчас уже понедельник, а потому даже самые отчаянные гуляки должны хотя бы немного поспать перед работой, вернувшись домой в мягкую постель. Наконец из заведения выходят трое мужчин — крепко сбитых, лица красные от выпивки и спора о футболе. Они громко переговариваются, подпирая друг друга, направляясь к здоровенному пикапу. Рискованно. Даже под сверхъественным очарованием одного неверного движения хватит, чтобы трезвеющий инстинкт толпы заподозрил неладное. Отто остаётся неподвижен, провожая взглядом незнакомцев — мужчины вваливаются в машину и уезжают, оставив за собой шлейф выхлопа и громких песен.

[indent] Следующими заведение покидают две девушки. Одна, с ярко-рыжими волосами, смеётся слишком громко, опираясь на подругу. Та, чуть трезвее, оглядывается по сторонам — её глаза, пусть и подёрнутые хмельной дымкой, цепко сканируют темноту на предмет опасности. Отто почти чувствует незримый барьер женской бдительности за себя и подругу, обострённой полуночными улицами настороженности и впитанного гендерной социализацией страха перед незнакомыми мужчинами. Его Присутствие может лишь смягчить, но не сломать этот инстинкт полностью, и риск крика слишком велик. Он пропускает и их, наблюдая, как девушки, обнявшись, идут по тротуару, их каблуки цокают по асфальту, а смех постепенно растворяется в ночи.

[indent] Ночная тишина сгущается, нарушаемая только грохотом музыки из бара и редкими выкриками. Отто ждёт. Его терпение холодное и безграничное как аризонская пустыня за городом. Наконец дверь распахивается с силой, и в проёме показывается фигура, едва удерживающая вертикаль. Крупный мужчина в растянутой футболке с потускневшим логотипом рок-группы, джинсы на бёдрах сползают, являя миру первый намёк на брюшко. Лицо одутловатое, глаза мутные как грязные лужи. Он тяжело опирается на косяк, пытаясь зажечь сигарету, пальцы дрожат, не справляясь с колёсиком зажигалки. В конце концов, потеряв терпение, он швыряет её в темноту и неуклюже шагает вперед, пошатнувшись. Его путь лежит к старому седану, припаркованному в паре десятков метров. Он достаёт ключи из кармана, но они выскальзывают из непослушных пальцев и с лёгким звоном падают в пыль у ног. Мужчина глухо вздыхает, сгорбившись, шарит руками по земле, бормоча нечленораздельные проклятия.

[indent] Идеальный момент и лучший кандидат для трапезы. Отто поднимается со скамейки, позволяя силе крови окутать себя аурой непоколебимой надёжности, дружелюбия старого приятеля и лёгкого, ненавязчивого авторитета.

[indent] — Тяжелый вечер, друг? — голос Отто звучит спокойно, бархатисто, заглушая шум из бара. Незнакомец вздрагивает и поднимает заплывшие глаза. — Не стоит за руль в таком виде. Серьёзно. Опасность и для себя, и для других, — в сказанных мягко словах нет осуждения, лишь констатация факта и искренняя забота.

[indent] Мужчина ухмыляется, размазывая по лицу глупую улыбку:

[indent] — Ке...клюжи... гдэ-то тут...

[indent] — Вот же они, — Отто поднимает с земли связку ключей, с забавным брелком в виде рыбки, и протягивает их, но не отдаёт. — Давай я подброшу? Моя машина прямо тут, за углом. Дом далеко?

[indent] Очарование льётся тёплой волной, смывая остатки настороженности, и предложение помощи звучат как единственно разумный выход, одобренный самим здравым смыслом. Доверие расцветает на пьяном лице пышным, нелепым цветком.

[indent] — Ты... ты прав, наверное, — бормочет мужчина, позволяя Отто взять себя под локоть. Его тело обмякает, отдавшись этой заботливой опоре. — Дом... да, неблизко. Спасибо, приятель.

[indent] — Не за что.

[indent] Отто мягко, но неуклонно ведёт его в тень, к оставленному в переулке пикапу. Открывает пассажирскую дверь — внутри, на сиденье, пристёгнутый ремнями, лежит Джейсон, бледный и абсолютно неподвижный, ласково укрытый пиджаком. Незнакомец замирает, его мутные глаза расширяется.

[indent] — Вооот это да... — он ахает, пытаясь сфокусироваться. — Он... он чё, помер? Сын твой?

[indent] Лёгкая, едва уловимая ирония мелькает на улыбающихся тонких губах при слове «сын». Почти поэтично.

[indent] — Да, сын, и он очень болен, — отвечает Отто, голос окрашивается тоном заботливой тревоги. — Сильная лихорадка, слабость, истощение. Мы проездом, и ему нужна... твоя помощь. Сейчас.

[indent] Отто мягко берёт вялую руку мужчины, чуть сжимает горячие пальцы в своей прохладной ладони.

[indent] — Видишь? Протяни ему руку. Вот так. Просто дай ему руку. Он не укусит... ну, может, чуть-чуть. Но это будет как лекарство. А ты почувствуешь облегчение. Лёгкость. Просто закрой глаза и представь... самый лучший отдых.

[indent] — Как на Карибах?..

[indent] — Да, как на Карибах.

[indent] Очарование витэ вибрирует, сплетая паутину убедительности. Слова о сыне и лекарстве, смешанные с обещанием облегчения и отдыха на Карибах, создают абсурдную, но неотразимую для пьяного сознания картину благородного поступка. Завороженный, мужчина протягивает дрожащую руку к бледному лицу Джейсона. Его пальцы почти касаются кожи, в глазах читается пьяная отвага и туманное ожидание того самого карибского облегчения. Он зажмуривается.

[indent] В этот миг Отто правой рукой крепко удерживает руку жертвы над Джейсоном, а ведущей левой выдёргивает торчащий из груди салюбри кол акации.

Подпись автора

Mais peu importe,
Car nous sommes frère et sœur

Nous ne faisons qu'un avec l'Univers
Comme les étoiles qui brûlent dans mon cœur.

[indent] Отто сидит в салоне пикапа, его пальцы — прохладные, неживые датчики — прижаты к прыгающей сонной артерии пьяницы. Пульс. Удары жизни, горячие и частые, передаются как азбука Морзе от угасающего передатчика. Он чувствует каждое биение, каждое ускорение под волной вампирского экстаза. Семьдесят... девяносто... сто десять ударов. Тело жертвы — всего лишь манометр, стрелка которого ползёт в красную зону.

[indent] Но внимательные глаза Последователя Сета прикованы не к пульсу, а к Джейсону.

[indent] Салюбри впивается в запястье мужчины, его глаза закрываются в первый же миг — не от боли, а от волны чистого, невыразимого блаженства, что захлестывает его с головой. Губы плотно сжаты вокруг ранки, горло работает короткими, жадными глотками. Отто видит, как дрожь наслаждения пробегает по телу Джейсона — от сведённых на шее сухожилий до кончиков пальцев, вцепившихся в рукав пьяницы. Это не просто утоление голода. Это воскрешение. Вкус тёплой, живой крови, добровольно отданной — пусть и под чарами Присутствия и согласием алкоголя, после месяцев крысиного пайка в каменном чреве монастыря — это нектар богов для иссохшей души. Стон, вырывающийся из груди Джейсона, — низкий, вибрирующий, почти умирающий от удовольствия — сливается с хриплыми всхлипами экстаза жертвы. Он упивается каждым глотком, каждым ударом сердца и скачущим пульсом под его губами, посылающим новую волну живительного витэ.

[indent] Отто ловит этот момент. Он хочет, чтобы это блаженство, это ощущение спасения от мук голода, навсегда сплелось в сознании салюбри с его, Отто, присутствием. С его рукой на шее жертвы, контролирующей поток жизни. С его тихим голосом, что дал разрешение. С его тенью, стоящей на страже этого пира. Химические механизмы привязанности мертвы вместе с рецепторами? Возможно. Но условные рефлексы, ассоциативные цепи — они прочнее стали. Удовольствие — Безопасность — Контроль — Отто. Простая формула, которую он закладывает в подсознание Джейсона прямо сейчас, капля за каплей сладкой крови. Для Отто это — сакральный акт алхимии души, первый удар молота по ржавым засовам той клетки, что салюбри возвёл вокруг собственного существа. Клетки, скованной не из железа, но из отлитых в догму чужих идеалов и ожиданий — морали, жертвенности, слепой веры в непогрешимость Кодекса. Отто видит в Джейсоне не падшего ангела, но великолепное, искалеченное творение, чью истинную, дикую натуру веками душили чужими руками. Руками отца-инквизитора, законов воина, мифа о благородных светочах и алчных змеях. Эта личность, возведённая на костях подавленной свободы души, для жреца Сета есть наивысшая форма кощунства: подмена живой, пульсирующей истины — мёртвым, позолоченным идолом.

[indent] Тварь тьмы, Последователь Сета, становится его спасителем от святых палачей. Существо без совести являет железную выдержку, пока благородное сердце салюбри рвётся в клочья от голода и ярости. Посланник лжи дарует ему блаженство, не отравленное немедленной мукой раскаяния.

[indent] Пульс под пальцами учащается. Сто двадцать... сто тридцать... Становится нитевидным, слабым. Цвет лица мужчины меняется от пьяного румянца к болезненной бледности. Его стоны ослабевают, тело обмякает сильнее, держится только на хватке Джейсона и поддерживающей руке сетита. Предел. Отто не заботит судьба этого человека. Его заботит доверие. Смерть сейчас — это провал. Это доказательство Джейсону, что он, Отто, не справился. Что его контроль — иллюзия. Что его «страховка» — ложь. Это разрушит хрупкий мост, только что наведённый над пропастью отчаяния салюбри.

[indent] Отто убирает ладонь с сонной артерии донора и переносит её на плечо Джейсона, слегка сжав — не больно, чтобы лишь привлечь внимание и зафиксировать его на себе. В этом жесте нет ни просьбы, ни сомнения: лишь твёрдая граница, у которой нужно остановиться.

[indent] — Достаточно, отстраняйся, — голос Отто звучит спокойно, но непреклонно, нарушая сладкий гул наслаждения кровью. — Отпусти дарителя. Сейчас.

[indent] Глаза Джейсона закрыты, руки сжимают руку, прижатую к губам. Чувствуя прикосновение, салюбри недовольно хмурится, зверь в нём, едва почувствовав, что трапезу прерывают, протестующе рычит, как пёс, готовый вот-вот вцепиться зубами в того, кто пытается отобрать у него лакомую кость.

[indent] Он сдвигает ладонь выше — к загривку Джейсона, сжимая его резко, намеренно больнее, чем раньше, будто держит оголодавшее животное, не давая вырваться. Это больше не мягкий жест врача, а хватка, в которой чувствовался холодный стальной хребет змеи.

[indent] — Отстраняйся, — повторяет Отто он, низко и твёрдо, голосом, в котором нет тени сомнения. Другой рукой он хватает запястье мужчины и резко тянет, выдёргивая окровавленную руку изо рта Джейсона. Движение выверенное, хирургически точное: не ради борьбы, а ради разрыва укуса, которое ещё держит донора на месте.

[indent] — Посмотри на меня, — слова Отто звучат как команда, и в тот же миг, когда Джейсон открывает глаза, в его собственных радужках вспыхивает золотистый свет.

[indent] Змеиный взгляд мерцает в темноте пикапа, парализуя, останавливая, заставляя застыть неподвижно. Сила взгляда не позволяет отвести глаз, а тонкое давление очарования, до этого мягко подчиняющего смертный сосуд, придаёт команде непреломимую окраску: подчинись, остановись, слушай. Отто не теряет ни секунды:проверяет дыхание и удерживая тело незнакомца, чтобы тот не упал на пол. Всё так, как делал это сотни раз в когда-то очень давно: быстро, решительно, не оставляя места колебаниям или дрогнувшей в сомнениях руке.

[indent] Он всё ещё держит запястье и, не отпуская взглядом салюбри, тянет ладонь к своим губам так, будто хочет укусить — но вместо этого касается раны кончиком языка. Вкус тёплой крови, горьковатый и солёной, на языке — в разуме на мгновение всплывают воспоминания о том, как одно неверное движение может стоить жизни. Кровотечение стихаёт, как будто сама плоть этого пьяного сосуда благодарит за милость. Незнакомец вздыхает от облегчения, дыхание выравнивается — жизнь не уходит, а змеиные глаза всё так же распахнуты и безжалостны, немигающе смотрящие на Джейсона.

[indent] — Голод и Зверь пока что оставлены позади, — говорит он тихо, ровно, каждое слово как выверенная капля. — Я подстраховал тебя, как и обещал.

[indent] В темноте салона змеиные радужки сияют проклятым золотом. Запах крови висит в воздухе, солёный и металлический, смешиваясь с запахом кожаной обивки и старого дыма. За окнами пикапа город дремлет: где-то вдалеке лениво гудит грузовик, раздаются редкие шаги по тротуару, едва слышен монотонный шорох весенних листьев, только несколько окон мерцают в ночи.

[indent] — И подожду, пока тебе не станет легче. Ты голодал слишком долго — если я сейчас отведу взгляд, ты можешь сорваться. Это не наказание; это ради твоего же блага, чтобы эта кровь не превратилась в яд насилия.

Подпись автора

Mais peu importe,
Car nous sommes frère et sœur

Nous ne faisons qu'un avec l'Univers
Comme les étoiles qui brûlent dans mon cœur.

[indent] Комната мотеля оказывается тесной, почти квадратной, с низким потолком и воздухом, который будто застоялся ещё со вчерашнего дня. Вдоль одной стены стоит двуспальная кровать с грубым покрывалом. Забавно: неужели придётся делить её бок о бок? Отто отмечает эту деталь, но не более — всего лишь обстоятельство в ряду многих. На стене висят безликие пейзажи, написанные одной и той же безымянной рукой, словно копии картинок из дешёвых каталогов. В углу прячется крошечная дверь в уборную, из которой доносится слабый запах хлорки, вперемешку с сыростью. Лампа у кровати горит тёплым мягким, но Отто держится от неё подальше: привычка того, кто слишком хорошо знает, что любой свет губителен. В комнате тихо бубнит телевизор: приглушённые голоса дикторов и реклама перемежаются с треском старого динамика. За стеной кто-то храпит, а с улицы доносится звонкий щелчок кофейного автомата — стены номера тонкие, словно из картона.
[indent] Отто устраивается в кресле у маленького столика, коленях лежит книга — такая, какие часто находят в мотелях. Потёртая, с облупленной обложкой, она больше служит предметом интерьера, чем источником мудрости. Он читает её не ради смысла, а ради самого процесса, чтобы не нарушать молчание и заполнить тягучее время.
[indent] Молчание, которое они привезли с собой по дороге. Несколько миль они провели рядом, но ни слова не было сказано. И Отто не спешит его нарушать. Он лишь скользит взглядом по страницам, позволяя мыслям возвращаться к образу Джейсона — не выполнившего того, что когда-то считалось его долгом. Салюбри-воины клялись уничтожать змеев Сета при встрече, но этот так и не поднял руку.
[indent] Хорошо.
[indent] И только когда молчание нарушает первый вопрос Джейсона, Отто медленно закрывает книгу. Его пальцы ещё на секунду задерживаются на краю страницы, словно он хочет запомнить место, и лишь потом взгляд поднимается на собеседника. Он даёт салюбри договорить все три вопроса, пока отмечает, что Джейсон не спрашивает о прошлом. Не спрашивает о том, кем он был, что совершил или где проливал кровь. Воин спрашивает о другом: о том, что сетит из себя представляет. О смысле, о ненависти, о том, что держит его в этом мире.
[indent] Отто не собирается лгать. Лгать в таких случаях было бы пустым и дешёвым трюком. Он никогда не относил себя к тем жрецам, которые подслащивают пилюлю горькой правды, обещают золотые берега, чтобы заманить в сети. Это не его метод. К тому же, его самого забавляло и одновременно тянуло — впервые за долгое время начать копаться в собственной голове. Вслух. Слушая, как звучат его же мысли, когда они обретают форму слов.
[indent] Его лицо не выражает удивления, лишь лёгкая тень задумчивости отражается в глазах. Отто мягко кивает, губы трогает спокойная улыбка.
[indent] — Обещанные ответы — твои. Начнём с самого тяжёлого... с предательства.
[indent] Его взгляд скользит по лицу салюбри, а затем цепляется за темноту за окном, где простирается пустая аризонская ночь.
[indent] — Я верил в бога, — начинает Отто негромко, ровным голосом, за которым чувствуется тяжесть прошедших лет. — Не в того, о ком читают в Писании. Мой бог назывался гуманизмом. Он был идеей — воплощал милосердие, порядочность в аду, сострадание к страждущим. Я был его творением: жил верой и идеалами, убеждённый, что правила, принципы, сама эта вера — достаточная сила, чтобы помочь.
[indent] Он чуть наклоняется вперёд, хмуро прогоняя мысленно одно воспоминание за другим, будто он вновь видит ту пропасть, что лежит между его юношеской верой и жестоким опытом мира. В его позе — не просто задумчивость, а напряжённость существа, которое мысленно перебирает старые раны, одно воспоминание за другим, словно проверяя, не осталось ли в них жизни.
[indent] — Но несмотря на всю мою веру, я дважды видел одно и то же: кровавую бойню и смерть. Как земля сама отказывается пить столько крови, сколько на неё проливали. И мой бог молчал. Я умолял его о знаке — любом знаке, — пока он позволял убивать, жечь, топтать. Всегда оставался равнодушен к мольбам умирающих.
[indent] Отто выдерживает паузу, его лицо остаётся неподвижным, но взгляд становится тяжелее, глубже, мрачнее.
[indent] — Мой гуманизм, моя вера в справедливость — всё это были лишь молитвы в пустоту. Мир — хаос. А хаосу всё равно на наши идеалы — и самый благородный из них разбивается о его реальность. Идеалы — творения человека и существуют только в наших головах, а мы слабее мира. Мой бог был прекрасен на страницах книг и в моих мыслях, но в час нужды он оказался глух, слеп и пуст.
[indent] Он коротко усмехается, без веселья, лишь с горькой иронией. В этой усмешке — не презрение к прошлому себе, а холодное, отстранённое удивление тому человеку, который мог быть настолько слеп, что принимал тишину за благосклонность, а равнодушие мира — за испытание.
[indent] — Этот бог учил меня отворачиваться от правды. Делить мир на чёрное и белое, потому что так проще, чем смотреть в серую бездну.
[indent] Отто откидывается на спинку стула. Несколько долгих секунд наблюдает за каждым движением Джейсона, затем пожимает плечами с усталостью.
[indent] — Так что да, я предал его. Отрёкся и перестал слушать — и начал слушать живых. В их страдании было больше правды, чем в любой моей молитве.
[indent] Он замолкает на мгновение, потом добавляя тише:
[indent] — По иронии я стал противоположностью самому себе. Когда-то я спасал живых, теперь сам мёртв. Но именно в этом я нашёл свободу: выжить в аду, выстоять и протянуть руку другому. Видеть мир без прикрас, даже если это больно. Быть тем, кого мне самому не хватало тогда — не тем, кто обещает праведность рая, а тем, кто подаёт руку в кромешной тьме. Это единственная помощь, которая чего-то стоит.
[indent] Риз слушает каждое слово Отто, чувствуя, как тяжесть его признаний ложится на его собственные плечи. Взгляд его прикован к лицу сетита, будто ищет подвох в его словах. Не перебивая, он тихо произносит, когда Отто делает паузу:
[indent] — Ты не предал себя — ты просто перестроился, чтобы выжить... и помочь тем, кто рядом.
[indent] Отто задерживает на Джейсоне долгий, оценивающий ответный взгляд. В его глазах мелькает некая тёплая усталость — признание усилия, которое Риз приложил, чтобы понять его.
[indent] — Странный парадокс, не правда ли? Чтобы по-настоящему помочь, я должен был перестать быть «спасителем» в том смысле, как его понимал когда-то.
[indent] Он замолкает на несколько мгновений, даёт словам осесть в воздухе и снова говорит ровно — аналитично, но с едва слышной ноткой откровенности:
[indent] — Ты спрашиваешь о ненависти. Я давно не лелею её. Ненависть — яд, и прежде всего этот яд убивает того, кто его пьёт.
[indent] Отто делает маленький жест рукой, отмахиваясь от мысли, словно смахивает пепел.
[indent]  — Но неприязнь и презрение — это другое. Они есть.
[indent] Отто вновь отводит взгляд к окну и смотрит в темноту, будто там видит силуэты тех, о ком говорит.
[indent] — Сородичи видят во мне лишь клеймо Мезу Бедшет. Для многих этого достаточно, чтобы считать меня врагом. Особенно рьяно это проявляется у узурпаторов, что выстроили свою власть на обмане. Наша древность для них — бельмо на глазу, напоминание о цене, которую они заплатили за своё положение. А что делают с теми, кто олицетворяет такое неудобное напоминание? Стараются стереть в порошок.
[indent] В его голосе на мгновение появляется холод, Отто поворачивается обратно к Джейсону, глаза на долю секунды вспыхивают проклятым золотом, но тут же гаснут.
[indent] — И да — между нами есть и личные счёты. В юности бессмертия мне пришлось вернуть украденное — я вынес один наш фолиант из их Капеллы. Для них это стало оскорблением, и с тех пор кое-кто не питает ко мне симпатии. Мой поступок имел последствия — я их признаю и принимаю.
[indent] Отто сжимает подлокотника кресла чуть сильнее, затем распускает пальцы. Он смотрит прямо, без льда в голосе, но с трезвой ясностью.
[indent] — Но ненавидеть в ответ? Нет. Это слишком разрушительно. Я испытываю неприязнь. Я презираю их методы: трусость, прикрытую маской превосходства, и лицемерие, которое толкает их уничтожать тех, кто указывает на правду. Презрение — куда более трезвое чувство. Оно позволяет видеть слабости противника и не становиться его зеркалом.
[indent] Джейсон молчит несколько мгновений когда Отто затихает, тишина будто продолжает говорить вместо него, и в этой тишине ему слышатся крики сородичей своего клана. Крик Мигеля. Джейсон отводит взгляд, голос звучит тихо, но сдержанно и решительно:
[indent] — У нас общий враг. Тремеры уничтожили не только мой клан, они убили моего сира, а ещё Габриэль.... — он прерывается на полуслове, делает паузу, собираясь с мыслями и пытаясь справиться с подступающей болью. — Неприязнь означает, что они не сделали ничего тебе лично, — он снова смотрит в глаза Отто, — но это не важно. Достаточно того, что ты тоже хочешь их уничтожить.
[indent] Отто слушает, не вмешиваясь. Когда Джейсон заканчивает, он медленно кивает. Не улыбается, но в взгляде появляется то самое признание усталости и понимания, которое уже мелькало раньше.
[indent] — «Уничтожить» — слово громкое, — произносит он спокойно, мягко сдвигая плечо, чтобы снять напряжение. — Я не скажу, что хочу их уничтожить. Я говорю иначе — превентивная самооборона. Иногда это выглядит как одно и то же, но разница — в намерении. Я не позволю им уничтожить меня. Или тех, кто мне дорог. Это не жажда крови, а необходимость.
[indent] Он медленно протягивает руку, ладонью вверх — жест не властный и не требующий обязательств, а предложением опоры.
[indent] — Но да. У нас общий враг, — его пальцы остаются неподвижными, ожидающими. — Ты хочешь услышать ответ на третий вопрос? О смысле? Или на сегодня достаточно этой боли?
[indent] Джейсон смотрит на протянутую руку Отто, хмурит брови, ощущая в этом жесте что-то подозрительно похожее на попытку покормить бездомного пса, чтобы приручить его. Он вспоминает, как взял сетита за руку в монастыре, когда был сбит с толку и в глубоком отчаяние. И тогда, и сейчас в его голове звучат фразы из кодекса, передаваемые из уст сира в уста птенца — «Предлагай извращённым не помощь, но лишь соль и пламя». Джейсон поворачивается к Отто всем корпусом и отодвигается чуть, взгляд его становится подобен грозовой туче.
[indent] — Я помню, кто ты, и чую, как твои ядовитые речи затуманивают мой разум. Что бы ты не говорил, ты есть зло. Я должен понять, какое ты зло. Ответь на третий вопрос.
[indent] Отто не убирает руку, но на лице нет раздражения и уж тем более обиды — только тихая тёплая тень уважения к тому, кто осмелился спорить.
[indent] — Называй меня злом, если это даёт тебе точку опоры, — голос Отто негромкий, в нём нет вызова или насмешки, лишь готовность принять любой вердикт. — Но учти: мои речи ядовиты не потому, что я лгу. А потому, что та правда, о которой я говорю, горчит. Sola dosis facit venenum — только доза делает яд.
[indent] Где-то за стеной, в соседнем номере, трещит радиоприёмник, ловя обрывки далёкой станции, и этот звук кажется единственным напоминанием о мире за пределами их разговора.
[indent] — Смысл… — он произносит это слово так, будто ощупывает его на языке. — Он не приходит как откровение. Он не падает с неба, не даётся даром. После стольких лет нежизни я понял: смысл — это не данность. Его строят. Камень за камнем. Я строю свой из трёх вещей.
[indent] Отто скользит взглядом по комнате — по безликому пейзажу на стене, по тусклой поверхности журнального стола, теряется где-то в темноте за окном. В этой темноте ему, как и многим до него, чудится извилистый чешуйчатый силуэт, древний и двойственный. Последователи Сета давно застолбили за собой этот символ змея, и для них он не искуситель, а первый просветитель, подаривший знание, обнаживший правду, какой бы горькой она ни была. И этот путь — путь познания через яд истины — стал их единственным ориентиром в мире, предпочитающем сладкий обман.
[indent] — Во-первых, я возвращаю своему клану то, что было утрачено. Каждый свиток, каждый артефакт, каждую тайну. Не как сокровище для гордыни, а как память, — произносит Отто, и в этих словах — вся суть его клана. Память была оружием против забвения. — Без неё мы — лишь призраки, у которых нет будущего.
[indent] Как идеология, высеченная в камне вечности: возвращение утраченных знаний, поиск древностей, хранение чужих секретов, исследование тайной чужой души, разбор таинства этого мира по косточкам — всё это было служением. Свиток — не сокровище для гордыни, а инструмент, ключ и часть огромной мозаики, без которой картина мироздания остаётся неполной. Ибо будущее можно построить, только стоя на твёрдом фундаменте прошлого, как бы темно и жестоко оно ни было. И они, хранители этого тёмного знания, были единственными, кто не боялся смотреть в самую суть вещей. Даже если эта суть была похожа на бездну.
[indent] В воздухе повисает пауза, заполненная лишь скрипом шин по асфальту от чужого автомобиля, уезжающего прочь от мотеля, и тихим голосом диктора новостей на экране телевизора.
[indent] — Во-вторых, я отказываюсь от одиночества — оно делает уязвимым. Одинокий клинок ржавеет, одинокий разум гниёт.
[indent] В его словах — отголосок древней истины его клана, для которого змей, сбрасывающий кожу, всегда был символом преображения через связь. Ведь даже ядовитейшая из змей не живет в абсолютной пустоте — она чутка к вибрациям мира, к присутствию другой жизни. Так и они, Последователи Сета, понимают: знание, замкнутое само на себе, вырождается в безумие.
[indent] — Сила рождается в соприкосновении с другими душами, а не в затворничестве среди ритуалов. И рядом с теми, кто, глядя в ту же тьму, видит в ней не пустоту, а шанс. Понять то, что скрыто от других. Изменить то, что кажется незыблемым. И возможность пройти вместе там, где в одиночку неминуемо собьёшься с пути.
[indent] Он говорил не о физическом уединении, но о той экзистенциальной изоляции, что разъедает душу. Для сородичей, чьё существование является собой тайну внутри другой тайны, соблазн замкнуться в себе велик. Но их сила всегда рождается в тенях сообщества, в переплетении чужих судеб.
[indent] Отто поворачивается к Джейсону, и в его глазах вспыхивает тот самый холодный огонь жреца. Но теперь в этом огне есть нечто новое — не просто убеждённость, а мрачная решимость, отточенная и готовая к применению. В эту секунду из-под маски врача-философа проглядывает истинная натура потомка Сутеха — бога войны и пустынных бурь. Ведь такова кровная черта всех детей Тёмного Бога: ядовитая змея не ждёт, пока на неё наступят — она кусает первой.
[indent] — В-третьих, я намерен пережить тех, кто жаждет моей смерти — и ударить первым, если потребуется, — его голос не повышается, но в нём появляется та же неумолимая точность, с которой хирург проводит разрез — без гнева, но и без сентиментальности. — Не из мести. Это превентивная мера. Желание узурпаторов — моё уничтожение — является постоянной величиной в уравнении моего существования. Игнорировать её — непростительная глупость, а ожидание смерти — не стратегия. Я просто принимаю этот факт и действую соответственно, чтобы нейтрализовать угрозу. Раз и навсегда.
[indent] Свет от настольной лампы отбрасывает глубокие тени на его лицо, делая его похожим на древнюю статую жреца — измождённого, но непоколебимого. В глазах Отто, устремлённых куда-то поверх головы Джейсона, пляшут отблески незримых огней, словно он видит не призрачное будущее, а бесконечную вереницу таких же ночей, таких же разговоров, таких же попыток достучаться до запертых сердец.
[indent] — А если говорить о самом сокровенном… — его голос становится тише, но обретает металлическую твёрдость. — Я хочу однажды услышать, как кто-то, пройдя через всю ту боль, что прошёл я, скажет: «Ты был прав. Я свободен».
[indent] В этой фразе — вся суть его служения Тёмному Богу. Не порабощение, но освобождение через горькое прозрение. Путь Сутеха-Змея, который когда-то предложил познание, не испугавшись цены, которую за него придётся заплатить. И Отто, как верный последователь, готов быть тем, кто вручит это яблоко, кто разделит тяжесть выбора, кто станет проводником в ту тьму, где теряются иллюзии, но обретается подлинное «я».
[indent] — И увидеть в его глазах не ужас, а понимание. Даже если оно будет горьким.
[indent] Он медленно переводит взгляд на Джейсона, и в нём нет ни триумфа, ни мольбы. Лишь бездонная, усталая уверенность в том, что это — единственная истина, которую он может предложить.
[indent] — Вот и весь мой смысл. Вот и все мои ответы на твои вопросы. Дальше решать тебе.
[indent] Отто замолкает, и тишина, наступающая после его слов, более красноречива, чем любая речь. В ней нет требования немедленного ответа — есть лишь завершённость, словно он не просто ответил на вопросы, а аккуратно разложил перед Джейсоном все инструменты своего внутреннего мира, предоставив тому самому решать, что с ними делать. Ждать оставалось лишь одного — прорастёт ли семя, брошенное в благодатную почву сломленной души.

Подпись автора

Mais peu importe,
Car nous sommes frère et sœur

Nous ne faisons qu'un avec l'Univers
Comme les étoiles qui brûlent dans mon cœur.