[indent] Вайс стоит во мраке собора, ощущая тепло пламени свечей и холод камня сквозь подошвы ботинок. Воздух вокруг густ от ладана и чего-то ещё — древнего, влажного, чуждого. Взгляд Сола, привыкший выискивать угрозы в тенях, скользит по удаляющемуся силуэту Алекса, мимо коленопреклоненной фигуры пастора и замирает на тёмном существе, пульсирующем в ладони падре.

[indent] Маленькая тварь из Бездны. Вайс не моргает, не хмурится, но внутри, за маской равнодушия, работает холодный механизм оценки. Ласомбра черпают силу из первозданной Тьмы, это лишь ещё один факт их нежизни. Но для Соломона Бездна не поэтическая «тьма веков», не «исток клана» — Бездна это грязное опасное болото. И в нём водятся местные крокодилы — мощные, смертоносные тени, которые можно при желании вытащить за хвост и использовать. Но плавать в нём добровольно? Приручать местную фауну? Это верх отчаянного безумия. Соломон видел, как Бездна меняла сородичей-ласомбра, заплывших слишком глубоко в её глубины: одних пожирала целиком, других делала одержимыми, их тени начинали жить собственной непредсказуемой жизнью. Контроль — вот единственная валюта, имеющая значение.

[indent] Его же собственные тени... они инструменты. Острые, надёжные, смертоносные, но инструменты, используемые лишь тогда, когда он того хочет. Вайс заставляет их сгущаться в щиты, душить недруга, гасить свет, укрывать его от чужого взгляда — чёткие, отработанные движения, без лишнего шёпота из хтонических мрачных глубин. Никаких питомцев, никаких ритуалов общения. Каждый мистический дар, каждое погружение глубже требует расплаты, и Сол предпочитает платить кровью врагов, а не кусками собственного рассудка. Бездна даёт силу, но берёт что-то взамен — всегда. И Сол тщательно подсчитывает эту цену до того, как взять.

[indent] Бери ровно столько, сколько можешь удержать. Не лезь глубже, чем необходимо. Приказывай. Подчиняй. Используй. Но никогда не доверяй Бездне себя.

[indent] Существо на ладони пастора... оно будто обладает собственной волей. Игривое? Покорное? Сейчас, может, и да. Но Сол видит в нём не милого питомца, а непредсказуемого хищника, готового отгрызть чужую руку в любой момент. Маленький крокодил, которого пастор держит за хвост, думая, что приручил. «Безумный», — мелькает мысль с ледяным презрением. «Ты кормишь его своей кровью, своей волей. А однажды он проголодается сильнее. И сожрёт тебя с потрохам».

[indent] Тени — это оружие, а не домашние животные. Оружие нужно чистить, хранить в строгости и применять с убийственной точностью. Самый страшный хищник в Бездне — это она сама. И играть с ней в ладушки, чесать за ухом её тварей — верный способ стать её обедом.

[indent] Взгляд Соломона скользит дальше, с существа на руку мистика, откуда ещё совсем недавно сочилась чёрная кровь, обуглившаяся в дым. Плата. Вот она, наглядная. Боль за силу. Кровь за контроль. Сол уважает это, но никогда не позволяет тени лизнуть его раны. Это будет тем шагом за грань, шагом к потере границы между хищником и жертвой. А потеря границы ведёт к потере контроля. А потеря контроля подталкивает к гибели или безумию. Сраное домино чудовищной расплаты.

[indent] Пастор поднимается с колен, его чёрные глаза устремляются на Соломона. Улыбка пастора интригующе-загадочна, а слова — сладки и старомодны как прокисшее вино для причастия.

[indent] — Приветствую тебя, дорогой сородич... Я много слышал о тебе и в сердце своём желал этой встречи. Воистину, слава твоя идёт впереди тебя, Соломон…

[indent] Слава? Сол лишь мысленно хмыкает Какая, к чёрту, слава? О том, как он в Перте выбивал дерьмо из уцелевших после переворота камарильцев и противников сира? Или в Лос-Анджелесе выдавал охапку пиздюлей сперва мракобесам-соклановцам, а потом злобным азиатам — и то последние умудрились провернуть аферу века, уничтожив Свободный Штат? Или славу о том, как двадцать лет мотался на ржавой посудине как морской шакал и выживал в хаосе бездомной анархии? Эта пафосная шелуха, эти «сердечные желания» — чистой воды театр. Святой отец явно пытается подмаслить, сыграть на тщеславии, Соломон знает таких «искренних» — они всегда что-то просят в конце. Вайс лишь едва заметно поднимает уголок губ в усмешке, не более того. Пусть падре вещает — Солу послушать не жалко.

[indent] Как и поразмыслить недолго над щедрым предложением трапезы. Такое угощение после долгого пути... предсказуемо. Но быть обязанным другому ласомбра, особенно такому, кто явно копает глубже простого гостеприимства, за трапезу? Нет уж, увольте. Соломон не собирается начинать знакомство с долга, пусть даже символического.

[indent] — Благодарствую, падре, но я при своём, — Вайс ставит подсвечник на ближайшую скамью и вытаскивает из нагрудного кармана гавайки потёртую металлическую фляжку. Демонстративно откручивает крышку — громкий, резкий звук щелчка нарушает церковную тишину — и делает неспешный глоток. Густая холодная кровь с антикоагулянтом обволакивает горло знакомым удовольствием. — Последний пакет из холодильника, но пока хватает. Не избалован свежим.

[indent] Сол снова прикручивает крышку, прячет флягу обратно в карман. Жест должен быть прост и ясен даже для святого отца: Вайс самодостаточен и ему не нужно угощение с чужих рук. Соломон переводит взгляд обратно на собрата, взгляд зеленовато-голубых глаза теперь лишён всякой учтивости — остаётся лишь холодный деловой цинизм.

[indent] — Давай без прелюдий, святой отец. Ночь не резиновая, а у меня ещё дела, которые горят не хуже твоих свечек, — Соломон пожимает плечами, отмахиваясь от атмосферы таинственности. — Ты меня пригласил. Ладно. Теперь давай по существу. И три моих вопроса.

[indent] Сол поднимает указательный палец для наглядности подсчёта:

[indent] — Первый: как ты прознал про меня? Я только что пришвартовался. Крысы в порту ещё не успели разбежаться со слухами на хвостах.

[indent] Средний палец:

[indent] — Второй: зачем позвал? Просто познакомиться с блудным сыном нашего рода? Уж не обессудь, но не поверю. У Друзей Ночи, да и у тебя лично, наверняка найдутся дела поважнее. Значит, есть причина. Какая?

[indent] Безымянный палец:

[indent] — И третий, самый важный: твой подопечный на причале упомянул про какой-то «союз». Что это значит? И главное, — Соломон хмурится, его голос становится жёстче, без налёта какого-либо привычного юморка. — Кто что с этого получит? Потому что с меня, падре, взять нечего. Только я сам, ржавое корыто у пирса и вот эта рубашка, — тянет Вайс воротник цветастой бело-голубой гавайки. — И тебе я её не отдам.

[indent] Отмечает лишь мимоходом мысленно, до чего же странно они выглядят рядом: на этом отче чёрный костюм, накрахмаленный белый воротничок, лицо бледное в тёплом пламени свечи. И он сам: выцветшая гавайская рубаха в синий цвет с облезлыми белыми цветами, поверх — потёртая солёная красная кожаная куртка, джинсы, которые видели лучшие времена. Наглядная иллюстрация того, что реальность иногда напоминает паршивый анекдот.

[indent] — Так что если ты рассчитываешь поиметь что-то материальное или власть через меня… Могу сразу сказать — сейчас зря время тратишь, через полгода-год приходи, там видно будет. Если же нет... давай свои карты на стол. Без красивых слов про славу и радость в сердце.

[indent] Соломон замолкает, уставившись на святого отца и сверля того испытывающим взглядом. Весь его внешний вид — чуть расставленные ноги, руки, расслабленно скрещенные на груди руки, иронично усмехающийся рот — говорит сам за себя. Вайс здесь не за любезностями и не за мистикой — он пришёл узнать правила игры и цену вопроса. И уйдёт как можно быстрее, если игра и цены ему не понравятся.

Отредактировано Solomon Weiss (20 июня 11:59)

[indent] Церковь вокруг них оживает по мере того, как Алекс торопливо зажигает свечи. Трепещущие огоньки выхватывают из тьмы высокие готические своды, покрытые вековой пылью, потускневшие фрески с ликами святых, чьи глаза теперь кажутся слепыми и пустыми в мерцающем свете. Длинные тени колонн тянутся по каменному полу как чёрные пальцы. Воздух густеет от запаха расплавленного воска и тяжёлого ладана, смешиваясь с подспудным, едва уловимым запахом сырости и древнего камня. Алекс, суетясь у подсвечников, кажется маленьким и незначительным в этом величественном, но давящем пространстве.

[indent] Сородич стоит рядом его бледное лицо в свете свечей становится почти прозрачным, высеченным из мрамора. Его тёмные одежды сливаются с тенями у стен, но голубые глаза, теперь лишённые сверхъестественной тьмы, будто светятся странной смесью надежды и непоколебимой убежденности. Он напоминает Вайсу странного ангела, сошедшего с одной из фресок, но знавшего слишком много о тёмных коридорах Бездны.

[indent] Когда сгусток тьмы касается руки Соломона, мир не просто становится иной картиной — он взрывается внутри его черепа. Соломон, привыкший к ясности мысли и контролю, чувствует себя захлебнувшимся в чужом потоке.

[indent] Паутина... Паучки... Зёрна информации... Образы несутся с головокружительной скоростью, и Соломон цеплялся за детали как за обломки в шторме. Он видит сеть теней, сплетённую над Сиэтлом и, кажется, над всем миром. Видит свою тень, отделяющуюся от тени Ксавье ещё в Перте, сливающуюся с его собственной в первые годы нежизни — немая наблюдательница, докладывающая невидимому пауку. Примоген... Платиновое распятие... «Мы на одной стороне». Картины будущего и тайных встреч проносятся как кадры чёрно-белого старого фильма. Ангелы Ада... Брат и убийство... Волна чужих эмоций обрушивается на него с особой силой. Слепая ярость. Всепоглощающая боль. Леденящий ужас. Клановая гордость. И сквозь это — жгучая, почти фанатичная благодарность той женщине, которая протянула руку в темноте. Соломон — здесь и сейчас — вздрагивает физически. Он не был готов к этому. К этой обнажённой агонии чужой души.

[indent] А потом, когда видения рассеиваются, Соломон стоит неподвижно, возвращаясь к собственным эмоциями и мыслям. Он смотрит на Теодора, в его бледное лицо, в голубые глаза, всё ещё хранящие отблески пережитого ада, на мягкую улыбку пастора, знатока чужих душ.

[indent] Молчание, которое повисает между ними после слов Теодора, долгое и тяжёлое как могильная плита. Соломон даёт себе передышку, его взгляд на мгновение теряет фокус, уходя внутрь, туда, где кипят обрывки чужих жизней и клановых секретов. Жестом ладони — резким, отрывистым — просит сейчас не говорить ничего, только хмурится лишь сильнее, потирает устало переносицу — нужно время, чтобы мысли кристаллизовались, чтобы исчез этот давящий призрак чужих эмоций. И это время капает медленно, как капли воска свеч. Вайс ждёт момента, когда чувства потускнеют, а разум, в котором не будет незваных гостей, начнёт работать, анализируя увиденное и пережитое.

[indent] Нужно подумать. Оценить. Вернуться к своему я. Соломон сжимает кулак, словно неосознанно пытаясь размять онемевшие пальцы — прикосновение к мыслям оставляет после себя странное, липкое ощущение холода под кожей. Кровь и ад, вот за это он и терпеть не может так глубоко нырять в глубины Тьмы.

[indent] Кем же был этот сородич хитрой улыбкой и белым воротничком-колораткой?

[indent] Опасным фанатиком, прошедшим через личный ад и нашедшим себя не в цинизме, а в мистической преданности клану и Бездне. Такие либо сгорают, либо сжигают других — и Сол предпочитает держаться подальше от костра. Священником с тёмным сердцем, но с верой в Друзей Ночи, в единство клана — только Сол видел, во что превращается вера под колёсами вечности: в прах и кровь, и это лишь вопрос времени. Потенциальным союзником — если держать его на расстоянии вытянутой руки и помнить, что каждое его слово может быть частью игры Бездны или паутины старейшин клана.

[indent] Собственная усталость давит только сильнее, физически ощутимая тяжестью в плечах и песком за веками. Такое ощущение, что ещё немного — и можно будет услышать, как трещат кости под её грузом. Но это лишь обманчивое ощущение — тишина нарушается разве что глухим шумом мира за пределами храма.

[indent] Соломон медленно разжимает пальцы, позволяя сгустку тьмы беззвучно растечься и исчезнуть в полумраке у его ног, словно сбрасывая оковы. На его лице нет прежней циничной усмешки, лишь взгляд глубокой усталости — как у существа, которое слишком долго провело в бегах, а теперь пытается понять, что делать дальше, причалив на островок спокойствия, который может оказаться миражом.

[indent] — «Неуважение»? «Недоверие»? — голос Сола звучит ровно, без вызова, но и без тепла, чуть хрипловато от напряжения. Как констатация печального, но неизбежного факта. Он поправляет очки, жёлтые стекла которых блестят в свете свечи. Откидывает авиаторы на лоб. — Нет, падре, всего лишь опыт. С нежизнью подобной моей учишься не доверять каждой встречной тени.

[indent] Он слегка качает головой, его взгляд скользит по чёрной тени на полу, слишком тёмной для обычной.

[indent] — Ты предлагаешь кровь из своего сосуда, убежище под своей крышей... — Соломон переступает с пятки на носок, будто разминает ноги, его руки спрятаны глубоко в карманах куртки, плечи слегка ссутулены под грузом морской усталости. Кивает небрежно в сторону спящей девушки. — Благодарен за намерение. Но я не знаю, накачана ли она алкоголем, травкой, метом или чем похуже. А мне нужны трезвый ум и твёрдая рука. Кровь во фляжке — я знаю, что в ней, — он стучит костяшками пальцев по металлу сквозь ткань гавайки. —  А моя крыша — пока мой корабль. И это спокойнее. Потому что зависит только от меня.

[indent] Соломон делает паузу, достает пачку «Camel», но, окинув взглядом церковь и горящие свечи, с усмешкой засовывает обратно.

[indent] — Мои встречи с нашими дорогими братьями и сёстрами... — Вайс замолкает, и в этой паузе повисает нечто тяжелое — не просто память, а живое жжение старых ран от ножей, вонзённых теми, кто делил с ним кровь клана. — Единство клана для меня, падре, всегда было красивым мифом для неофитов, — его голос остаётся ровным, но в нём звучит глубокая, выстраданная горечь как ржавчина на стали. — За двадцать моих лет в море и в Калифорнии Друзья Ночи ни разу не протянули руку мне помощи. Ни разу, — его взгляд становится жёстче, вспоминаются конкретные тени. — В Лос-Анджелесе, когда шабашитские стаи резали горло моей котерии, наша родня рвалась убить меня самого. Не за стол переговоров приглашала — за глотку хватала, — Соломон резко выдыхает, будто выталкивая воспоминания. — А потом, когда я, чёртов блудный сын, спасался от азиатов, тоже не наблюдал Друзей на горизонте. Видел только чаек да акул.

[indent] Соломон пожимает плечами — не раздражённо, лишь невероятно тяжело. Отмечает краем сознания, что до чего же забавно, должно быть, звучит сейчас — будто на исповеди, ещё и в церкви, ещё и перед священником. Но раз уж заплыл в эти воды речей, то нужно продолжать грести дальше.

[indent] — Наш клан? Он был лишь ярлыком для тех, кто видел во мне мишень, конкурента или предателя, а не сородича. И я кровью от этого клейма отмывался. Так что доверие — роскошь, которую я не могу себе позволить. Особенно на чужой земле.

[indent] Соломон переводит взгляд на массивную дверь, ведущую в ночь. Его поза остаётся непоколебимой, но в ней появляется сдержанная срочность, напряжение мышц, готовых к движению.

[indent] — Что до спешки... — Вайс возвращает взгляд к Теодору, и в его глазах нет и тени сомнения. — Мне нужно явиться на поклон к местному Князьку в кратчайшие сроки, — отбивает он пальцами по часам на запястье, которых не видно под рукавом куртки — жест привычный, нервный. — Иначе здешняя Камарилья решит, что я шабашитский шпион, и голову открутит без лишних слов. Сам знаешь, что наш брат не в почёте у Башни, — его губы трогает едва заметная безрадостная усмешка. — Вот это, падре, и есть мои настоятельные дела на ночь. Не прихоть, а вопрос выживания. Тут уж не до долгих речей и картинок из Бездны, как ни были они поучительны.

[indent] Он делает шаг назад, вежливо, но недвусмысленно обозначая конец этой части исповеди. Его тень, чёткая в свете свечей, ложится на каменный пол, удлиняясь и искажаясь. Но вместо того чтобы развернуться и уйти, Соломон задерживается. Его взгляд, всё ещё острый и оценивающий, упирается в Теодора, сканируя его лицо в поисках тёплой искренности или ледяного расчёта.

[indent] — И насчёт твоего видения... — Соломон медленно проводит рукой по подбородку, щетина скрипит под пальцами. — Тьма хитра и обманчива, ты это лучше меня знать должен. Она показывает то, что хочешь видеть, или то, что пугает. Редко — то, что будет, — Вайс дёргает плечами, его голос звучит с нескрываемым недоверием. — Ласомбра — стальные позвонки Шабаша. Кровавая бойня, вопли о войне, резня на потеху — это их дом, их хлеб. И масса наших, пресмыкающихся перед Башней, ещё и с примогеном? — Сол качает головой, скептически приподняв бровь. — Ставлю ящик пива для твоего подопечного и двадцатку лично для тебя, что ты обманулся в своих видениях. Или тебя обманули.

[indent] В светлых глазах Сола мелькает что-то вроде... сожаления? Или просто усталой констатации глупости идеалистов. Вайс встречал перебежчиков клана — поодиночке, тайком. Редкие птицы. И летают низко, чтобы не пристрелили. А думать, что однажды Камарилья с распростёртыми объятиями любящей матушки примет основателей Шабаша, это как минимум абсурдно.

[indent] — Твое предложение о помощи... я его услышал. Если ночь станет слишком тёмной, вспомню о твоих словах. Но надеюсь, мои собственные тени окажутся надёжнее, — Соломон слегка склоняет голову — жест формального уважения, как поклон капитана перед неизвестным берегом. — И раз уж я здесь сейчас, и раз ты так любезно предложил поддержку…

[indent] Пауза. Взвешивание рисков. Прагматичный расчёт. Светлый взгляд становится жестче, деловитее. Протянутая для рукопожатия ладонь.

[indent] — Что скажешь о местном Князе? Кросс, кажется. Чего от него ждать? — Вайс спрашивает так, словно запрашивает у диспетчера разведданные перед высадкой. — Он из тех, кто любит долгие речи и унижения анархической грязи? Или предпочитает сразу переходить к сути? — лёгкий, но отчетливый нажим на слове «суть». — Перед тем, как идти на поклон к сильному мира сего, полезно знать, в какую лужу лучше не наступать. Особенно если лужа кипит, шипит и вышвырнуть из города может.

[indent] Соломон больше не улыбается. Он смотрит прямо, ожидая ответа, показывая, что ценит конкретику выше красивых образов. Это не жест слепого доверия, но шанс доказать, что поддержка может быть чем-то большим, чем красивые видения и невостребованные убежища. Действительно полезным инструментом в этом враждебном городе.

[indent] Тень от высоких сводов давит на плечи как физическая тяжесть. Воск от свечей плавится с тихим потрескиванием, наполняя воздух густым запахом, который смешивается с сыростью древних камней. Где-то в глубине собора капля воды падает с потолка — звонко как удар крошечного колокола. Общую сакральную тишину нарушают лишь дробный стук дождя по витражам и далёкий лай собаки. Соломон ощущает ледяную сырость камня сквозь подошвы ботинок, проникающую в кости. Усталость. Чёртова, всепоглощающая усталость. Он стоит, слегка перенеся вес на одну ногу, рука в кармане сжимает флягу как талисман. Двадцать лет в море, а сейчас Вайс чувствует себя как выброшенный на берег дельфин — тяжёлый, неповоротливый, чуждый этой каменной пустоте. Теодор же рядом ждёт, сгусток тьмы — Ноктюрн — подле него медленно приближается к Соломону, нужно всего лишь открыть рот и согласиться на предложение. Пастор усмехается…

[indent] Соломон переводит взгляд, острый и оценивающий, с лица Теодора на пульсирующий Ноктюрн, висящий в воздухе. Соломон не моргает, только смотрит на мелкую тварь из Бездны с таким же холодным интересом, с каким смотрел бы на паука, залезшего в его последнюю флягу крови. Впустить этого червяка? Нет. Никогда. Мысль холодная и окончательная как приговор. Да Вайс скорее поплывёт обратно в Калифорнию на вёслах или вовсе брассом. 

[indent] У Сола нет ничего? Вздор. У него есть свобода. Ржавая яхта может затонуть? Он переживал крушения и похуже. Сиэтл его вышвырнет? Он знает с десяток портов, где можно затеряться. Можно угнать другое судно, найти новую нору в другом городе... Это были риски, но риски, которые Соломон выбирал сам. Не навязанные кем-то под угрозой или сладкими речами о клановом единстве. Быть никем и ничем сейчас было его силой. Он не был обременён территориями, гулями, долгами перед Баронами или Камарильей. Он был призраком, способным раствориться в тумане.

[indent] И боже, да этот падре вообще слышит, что Сол говорит ему? Или австралийский акцент для него как белый шум на радио? А может, его «дорогой сородич» и «воистину» — это просто единственные слова из современного английского, что он знает? Мысль язвительная, но не лишённой основательности. Теодор вещает как персонаж из чёрно-белого фильма про Дракулу, а Сол привык называть вещи своими именами, в зависимости от обстоятельств — зачастую паршивых — щедро  сдабривая их матом. Они говорят на разных языках, и клановая кровь тут работает худшим переводчиком. Взгляд Соломона на секунду скользит к Алексу, застывшему в тени как мрачная статуя. Тот курит, выпуская дым сизыми змеями, и смотрит куда-то мимо, будто намеренно дистанцируясь. Может, этот угрюмый католик хотя бы говорит на современном языке? Но нет — его поза чуть ли не кричит: «Не втягивайте меня в это».

[indent] Что ж, значит, придётся объяснять самому.

[indent] — Посмотри на меня, Теодор, — Соломон делает шаг вперед, не агрессивно, а чтобы привлечь внимание. Его ботинок глухо стучит по каменному полу, эхо раскатывается под сводами. Он снимает авиаторы, зацепив дужку за воротник гавайки, и голос его становится тише, но от этого лишь весомее, лишённый привычной бравады, почти усталый. — Я — бродяга с ржавой яхтой, которая моё единственное ценное имущество, если не считать фляги и сигарет. И только что бросил якорь в этом городе, буквально час назад. Я не знаю тебя. Не знаю здешних шабашитов, чтобы вот так, с порога, принести Княже их голову. Если они здесь вообще водятся, — Сол устало потирает переносицу, а потом переводит острый, оценивающий взгляд на сгусток тьмы — на этот Ноктюрн, который Теодор так любезно пытается выдать за ужин.

[indent] Любимец из Бездны. Мило. Как кобра в корзинке факира. Лучше смотреть со стороны, как хозяин управляется с ней до первого ядовитого укуса, но руками уж точно трогать не стоит.

[indent] — И уж тем более не знаю природу твоих... питомцев настолько, чтобы впускать их в себя. Мои спутники — здравый смысл и осторожность. Только они помогли мне выжить вопреки, а не благодаря чьей-то помощи.

[indent] Вайс проводит рукой по лицу, ощущая щетину и глубокую усталость в костях. Взгляд его падает на свои поношённые ботинки, а потом поднимается, скользнув по безупречному костюму Теодора. Два разных мира. Он тут в своем готическом дворце с тенями-зверушками, а Сол — с ржавым ведром у пирса.

[indent] — Взгляни на это с моей стороны, — продолжает Вайс, его голос снова обретает жёсткость. — Моё стремление к местному Князю — не прихоть. Я пытаюсь не получить пулю в лоб при въезде. Это выживание, банальное и простое. Явись вовремя, соблюди ритуал поклона — и, если повезёт, не прикончат как шабашитского шныря. Как минимум, не сразу, только на мороз выпнут, — в сине-зелёных глазах мелькает искреннее, глубокое разочарование. — Горько, что ты, кажется, не услышал или не понял этого простого момента.

[indent] Его лицо, освещённое снизу дрожащим пламенем ближайшего подсвечника, непроницаемо. Ни злобы, ни страха, лишь ледяная решимость и та самая усталость, что кажется слишком тяжёлой на суше.

[indent] — Я последователен, падре, — заявляет Ваёс чётко, подчёркивая каждое слово. — Я не доверяю тебе потому, что не знаю тебя, а от Друзей помощи не особо видал — и говорю об этом честно не из желания оскорбить. Хотя, чёрт знает, может, тебя и правда оскорбляют прямые речи, — он смотрит прямо в голубые глаза Теодора, без вызова, но и без тени уступчивости, с холодной ясностью. — Но готов дать шанс этому доверию родиться из дел и поступков. Не из кланового долга. Не из видений. Они впечатляют, конечно, но я видел слишком много лжи, чтобы им верить.

[indent] Унижаться, умолять, выпрашивать благосклонность или принимать кабальные условия? Платить кровью, волей или свободой за подачки убежища и покровительства? Соломон ощущает, как знакомое презрение — к подавляющим иерархиям, к самой идее подчинения — поднимается из глубин души, согревая его изнутри вопреки усталости и холоду собора. Он был таким же хищником, как и этот мистик в дорогом костюме священника. Старым, потрёпанным, похожим на дворнягу-пса, который чудом пережил отстрел бездомных животных, может быть, но не сломанным. Продаться, даже временно, ради чужой милости? Это не просто слабость — это глупость, граничащая с самоубийством. Слабость привлекает других хищников, как кровь в воде привлекает акул, и с похожим результатом — сожрут и костей не оставят. 

[indent] Горькая усмешка трогает губы Вайса, едва заметная в полумраке. Не в этой жизни, падре. И не в этой нежизни.

[indent] — Пять ночей шпионажа под присмотром твоего друга... — Соломон громко, почти с шипением выдыхает, звук напоминает пар, вырывающийся из перегретого клапана. Он качает головой. — Нет, падре, союзник — не хозяин. Гордость — это, пожалуй, единственное, что у меня осталось, кроме ржавой яхты и вот этой рубашки, — трогает Вайс воротник выцветающей гавайки, контрастирующей с мраком собора. — И я не променяю её на ошейник, пусть даже позолоченный твоей Бездной. Даже на пять ночей. Особенно на пять ночей с твоим Ноктюрном в голове.

[indent] Его голос остаётся спокойным, но твёрдым и незыблемым, как скала, о которую разбиваются волны. Однако Сол не разворачивается к массивным дверям сразу. В его взгляде, всё ещё прикованном к Теодору, читается холодный, прагматичный расчёт. Отказ — не значит отступление.

[indent] — Но... — Соломон делает небольшой, но уверенный шаг вперед, его тень на каменном полу удлиняется, сгустилась, следуя за ним. Он слегка наклоняет голову, не в поклоне, а скорее как человек, предлагающий деловое партнерство, — ...мы всё же можем договориться иначе. Без твоей Бездны у меня в черепе. Я сам добровольно буду докладывать о том, что сочту важным или интересным или что тебе ещё понадобится. Моя честность — единственная валюта, которая у меня пока есть. Потому что ложь в таких делах — стрельба себе в ногу, а я хромать не хочу, — Соломон пожимает плечами, жест почти обыденный, будто речь идёт о пустяках. — Срок? Не пять ночей. Слишком мало, чтобы что-то доказать. Скажем, месяц, может, два. На пробу, чтобы понять, насколько наши интересы действительно совпадают.

[indent] Его взгляд становится жёстче, деловитее, как у детектива, ведущего допрос. Соломон вытаскивает ладонь из кармана, указательный палец подчеркивает следующую мысль:

[indent] — Взамен мне нужны не убежище или кровь из сосуда, а конкретика, чистая и полезная. То, что поможет мне сориентироваться в этом змеином гнезде. Информация, как та, что я буду приносить тебе. Выгодный обмен без контроля, — он кивает в сторону всё ещё висящего Ноктюрна. — Без подселения чего-то в мой разум — он и так переполнен дерьмовыми воспоминаниями.

[indent] Соломон замолкает, засовывая руки обратно в карманы кожаной куртки. Он стоит, слегка раскачиваясь на носках, как на палубе, его взгляд, усталый, но непоколебимый, ждёт ответа. Ждёт, будет ли Теодор слушать его язык — язык практической выгоды и осторожного, заработанного доверия, или продолжит говорить на своем архаичном наречии клановой мистики и неоплатных долгов.