— Доброе утро, прелестницы.

Офис встречает его цветочным душком парфюмированной воды поверх женского дезодоранта, кофе из местного старбакса и приторности домашней выпечки Анжелы. Анжела - бухгалтер - каждое утро встает на рассвете, чтобы приготовить для своей семьи завтрак из третьесортного фильма, где стол завален самыми разнообразными блюдами, коими можно было бы накормить небольшое государство, подготавливала ланчбоксы детям, обед для супруга и обязательно - обязательно - выпечку, чтобы взять ее с собой на работу и угостить коллег. Анжела уже восемь лет не знала оргазмов не от силиконовых игрушек, не интересна мужу, детям и даже своему мопсу, но этот утренний ритуал помогает ей чувствовать себя значимой и важной.
Пусть даже слово "спасибо" она слышит только здесь и только из вежливости, ибо ее маффинами можно стены пробивать как снарядами.

— Какое ж тут доброе, Итан! —  капризно тянет алый росчерк рта Моника, незаметно, как она думает, растворяя в кружке таблетку аспирина. Бессонные ночи в клубе не скроет слой тоналки: ручки в двадцать шесть трясутся как во все сорок. Если мешаешь ред булл с водкой, то хотя бы не добавляй маленьких разноцветных таблеток, милая, до тридцати не доживешь такими темпами. — Совет директоров на следующей неделе, а еще не согласовали расписание под них. Миссис Спенсер опять припарковалась в ограждение стоянки для персонала и мы уже не знаем с какой из зарплат ей это вычитать. Конкурс на новую школьную форму закончился, а финальный вариант до сих пор не согласован ни с цехом, ни с дизайнером, ни с директором. Но это ладно! Там на почте смета по ремонту малого актового зала и я тебя умоляю, пожалуйста, свяжись с подрядчиками, они нам все сроки срывают с постоянным недостатком людей в бригаде, а денег продолжают клянчить. Я уже устала с ними бодаться!

— Любой каприз, дорогая, — он ставит свой портфель с документами в шкаф, вешает на плечики идеально отутюженный пиджак и погружает в нутро шкафа, чтобы бесшумно, в этом хаосе женского коллектива и административной волокиты занять место всеобщего любимца, героя, тайного объекта воздыханий и сплетен. Расползтись улыбчивой плесенью по лакированной поверхности стола, внедриться вирусом в общую систему базы данных школы, остаться интригующей тенью во взгляде случайно забредших в этот корпус и этаж людей и доброкачественной опухолью внутри душ тех, кто ему пригодится в будущем.

— Вы новости слышали? — Сабрина недавно бросила свои таблетки и уровень ее тревожности приятно гладит нервы. Девушка забыла поздороваться, попасть пуговицами в подходящие петли на блузке и явно снова препиралась на вахте с охраной на предмет забытого пропуска, но ее изумительное бледное личико перекошено таким благолепным ужасом, что корчить вопросительно-встревоженную гримасу почти непросто. - Десятый канал, переключите.

Неповоротливая Анжела долго путает кнопки на пульте, не попадает мясистыми пальцами по нужной, пока наконец не меняет нейтральный музыкальный на новостной, где как раз закончился блок о предстоящих выборах. — Он снова вернулся!

Вполне себе доброе, думает Итан, вместе с коллегами всматриваясь в бегущую строку на экране, статную фигуру корреспондента и прислушиваясь к тексту сообщения. Не улыбается, хотя хочется. Книга Притчи 16:18–19 говорит нам, что "несчастью предшествует гордыня, а падению – высокомерие."

— Как же страшно-то, Господи...

— Может, предложить Эддисону провести общешкольное собрание  с напоминанием о мерах безопасности?

— Пускай полиция разбирается, зачем только сеять панику среди детей?

— Да потому что они - самое бесценное, что у нас есть и должны быть готовы ко всему!

— Это теперь опять шквал звонков и писем от родителей получать...

— А я знаю этот мост, у меня недалеко подруга-косметолог живет.

— И как земля носит это чудовище... - задумчиво тянет Итан, пряча рот за собственной кружкой чая. Под темными от яркого солнечного света из окна стеклами не видно взгляда стылой мертвой рыбы, он весь - сосредоточение, участие, сдержанность и подавляемый гнев. В объектив камеры попадают лица и все не те, пресс-секретарь зачитывает стандартное сообщение-предупреждение-отчет и все это было бы пресно и ожидаемо, если не неожиданное нововведение, от которого в пальцах слегка дрогает кружка.

— Вот тебе и полиция! Призывают общественность помогать с поисками этого психопата!

— Это обычная практика, Сабрина. На них сейчас такой шквал приколистов, сумасшедших и параноиков обрушится, они сами все проклянут, что дали номер и ждут обратно связи от людей.

—  Да-да, Кевин рассказывал, что в таких случаях трубки телефона обрываются. Странно правда, что номер явно мобильный. Обычно они дают городской, чтобы избежать еще и смс и обращений в чаты.

— Видимо наша доблестная полиция совсем в отчаянии.

— Не завидую тому дежурному бедолаге, которому придется брать трубку, - заканчивает мысль Итан, запоминая цифры номера с телеэкрана наизусть.  Покачивает головой, прячет рот в переплетение пальцев, на кои уместил подбородок. Утро становится настолько добрым, что можно позволить себе и короткую улыбку.

Он едва выдерживает этот суматошный день вместе со всеми звонками, бумагами, согласованиями и подрядчиками. на репетиции оркестра - символа и сердца Лекйсайда - он выходит с телефона через впн и общественную сеть с помощью тора в даркнет и связывается с нужным человеком, договариваясь о крошечной работенке. Не без улыбки встречает сообщение, что не он первый интересуется данными по объявленному в новостях номеру и договаривается о бартере. Такого рода услуги не оплачиваются деньгами, все слишком ценят свое инкогнито. Уже в машине, в конце дня, он получает заповедный ответ и всю привычную пробку на мосту с удовольствием листает с того же тора всем известную социальную сеть.

В который раз уже, мой драгоценный? Я  сбился со счета. Если бы просмотры регистрировались, ты точно бы обрел бешеную популярность на уровне какого-нибудь блогера или начинающего исполнителя. Но я не хочу твоей известности. У тебя только один восторженный почитатель и в этом вопросе конкуренция мне не нужна.

Выдержать до полуночи едва достает сил. Надо было, конечно, несколько дней, но ничем другим, кроме как приглашением, это не могло бы расцениваться, пусть и думается, что сей жест всего лишь приманка. Итан знает истину. Знает ответ. И он обязательно донесет его до адресата, как свадебные голуби в своих клювиках несут ленточки новобрачным. В его случае эта ленточка имеет форму петли и уже накинута на стянутые типовой тесной формой рельефные плечи.

Зудит. натянутый нерв дребезжит как остаточный звон задетой струны в недожатом аккорде. В этом забытым богом и налоговиками компьютерном клубе, где тусутся задроты-подростки и дилеры он мастерски мимикрирует за своего и одеждой и поведением, пряча приметный голос за условным языком жестов и мычанием. Здесь никого не интересует твоя личность, мотивы и действия, только наличные, а за их обилие даже выделят отдельную комнату, в его случае это подсобка для персонала, где не так шумно. Здесь на продавленном вонючем диване Итан подключается к местной сети все через те же меры безопасности, но через свежекупленный за бесценок б/у смартфон с такой же принадлежащей кому-то почившему симкой и наконец-то находит нужный контакт в самом популярном мессенджере.

Долго рассматривает фотографию. Гладит экран пальцем, улыбается в ответ на недвижимую улыбку, смакует и растягивает момент. Уже заранее прощается не успев начать беседу. Уже заранее скорбит не успев почувствовать всю прелесть наслаждения.

На втором смартфоне - видеотрансляция в реальном времени. Черно-белая, явно с камер наблюдения, но передающая самую что не на есть реальную картинку. И прямо сейчас на ней объект всего внимания и мира Итана. Его увлечение, переросшее в манию и одержимость, его глянцевый секрет с обложки и секрет тайного дневничка.

Он улыбается. Ну, если это можно назвать улыбкой. Когда резиновые губы поджимаются, едва гнут уголки кверху, намечая только росчерк, точно отражение маленького круглого фото с контакта. Как он отражает чужие эмоции, выдавая их за собственные.
Томас напрягается весь. Сразу. Это видно по отложенному позднему ужину, линии широких плеч, точно уже господин полицейский на крест вознесен и прибит на четыре гвоздя; по осторожному, но заметному оглядыванию. Профи, застигнутый врасплох и тут же собравшийся, поджавшийся, готовый броситься по следу как отличная гончая.

Завораживает. Тянется ладонь к экрану, кончиками пальцев оглаживает далекую цифровую фигуру с нежностью, будто сам непослушного гладит. Но движение обрывается, бровь выгибается вверх, а уголки губ чуть гримасно вздергиваются выше, наблюдая за происходящим на экране. Взгляд переходит ко второму устройство, скользит по появляющимся строчкам. Мимическая реакция минимальна - не перед кем выступать - но все же есть. Итан глубоко и медленно выдыхает, устраиваясь в кресле удобнее, широко расставляет колени, удобно устраивает руки на мягких подлокотниках и скользит большим по цифровой клавиатуре.

Но Романтик может быть милостив. Он же не Господь в конце-концов. Выдох становится еще чуть более тяжелым и медленным. На камере виден затылок лейтенанта, трапецию плеч и сильный прямоугольник спины, крепкие руки за совсем немного обувь. Еще и в отвратительном разрешении. Слишком мало, чтобы любоваться. Достаточно, чтобы фантазии было где разойтись.

Строгость нужно чередовать с лаской. Во всем. В воспитании, дрессировке, диалоге, постели. Жесткий и сладкий по очереди и никогда не знаешь, что будет именно сейчас. О чем это он? О том самом, том самом.

Итан сам себе напоминает влюбленную фанатку-школьницу. У него таких большая часть учеников возрастом от десяти до выпускного. Никаких животных пошлых ассоциаций с хищниками и жертвами, никакого пафоса кукловодов с его игрушками, все гораздо проще и прозаичней. Настолько, что узнай лейтенант Рид истинный мотив своего Романтика, видит Господь, еще и разочаруется.
Мотив этого вечера предельно понятен а что будет  двигать Итаном завтра не может предсказать ни Господь ни Дьявол.

Правила дрессировки гласит, что послушание необходимо поощрять, а сопротивление наказывать. Обязательно демонстрировать, кто здесь хозяин,, а кто подчиняется. И быть при этом абсолютно честным. Мы пытались отойти от животных ассоциаций, но звери чувствуют любую ложь острее самого инновационного детектора лжи. Зверей нужно держать на поводке: достаточно крепком, чтобы не сорвались и достаточно длинном, чтобы была иллюзия свободы.
Итан приручает. Чтобы погладить по шерсти нужно напомнить, какого бывает против, но и не забыть в итоге о лакомстве.

Отредактировано Ethan Heavenly (28 августа 17:14)

Маленький полицейский радует. Демонстрирует непокорный норов, показывает стальной характер, упрямость, выдержку. Даже нервничая, даже не владея ситуацией не сдается, барахтается, уже по горло увязший в трясине, а продолжает бить по поверхности лапами. Такой будет долго сопротивляться прежде, чем стать послушным и покладистым. Такой вон даже лапку не хочет подать, хотя его вежливо - вежливо - попросили (!) дважды, а он все одно скалится, рычит.

Итан замирает слепой змеей, не моргает и всматривается в застывшую фигуру, пока в чате зависло уведомление о том, что собеседник явно жив и стремится поделиться информацией. Вздрагивает и отмирает лишь в тот момент, когда появляется заповедный круг с треугольником внутри, а в нем мучительно долго крутится колесико подзагрузки. Голос лейтенанта Рида для него не загадка - та пресс-конференция, где он назвал своего Романтика "ублюдком" подарила звучание, но то было лишь косвенно для него. Сейчас же - прицельно.

Одна из ладоней опускается на тяжелеющий пах и сжимает натяжение ширинки через грубую ткань. Романтик закрывает глаза, держа у уха аппарат и слушает, смакуя каждый слог, растягивая момент, запоминая его, подкрепляя тактильной тяжестью пальцев.  Можно не считаться с текстом, главное в этом только посыл, уловимый на уровне напряжения вдоль позвоночника, подкрадывающегося к гортани зуда. Нотки звенящие сквозь повествование приятно щекочут десна, словно порошок втирается нежной подушечкой пальца. Лейтенант Рид еще не догадывается, что нуждается в своем Романтике куда больше, чем может это осознать.

В какой-то момент, перед красноречивой паузой, Итан сжимает себя чуть сильнее и задерживает хват. Инстаграмные фото вереницей пролистываются под сжатыми веками, оживают, наделяя их владельца послушной податливостью в исполнении этого желания. Ритмично. Медленно. Старательно, как и все, что делает окрщик Томас, в воображении Итана он подходит к вопросу дрочки со всей скрупулезностью. Не то, чтобы данное заявление было шоком. В нем сквозит отчаяние.

Но все еще недостаточное, чтобы быть послушным. Своенравный зверек по-прежнему не хочет поддаться базовым командам "сидеть", "лежать", и "голос". В постели, видно, его тоже придется дрессировать прежде, чем начнет эти команды исполнять. Чтож. У них впереди много времени.
Но за непослушание полагается наказание.

За хлипкой дверью музыка, неразборчивые голоса, периодические вскрики проигрывающих катки задротов. Не мешает, не отвлекает. Итану не нужен бытовой комфорт, чтобы в этом комфорте себя ощущать, но место, все еще, совершенно не подходящее. Улыбается, переслушав на второй раз, замедляя воспроизведение звука, чтобы вкрадчивый полушепот отпечатался в сознании нестираемой аудиодорожкой, а после, все-таки, возвращается в мир реальный.

Смахивает войс и отправляет в собственный чат пересылкой. Не только детектив хранит улики. Туда же отправляется номер телефона. После повторяет жест, поднося ко рту телефон и зажимая кнопку функции конвертации голоса в текст, чтобы сказанное превратилось ровным рядом букв.

Отправка сообщения. Взгляд в экран с камерами. Назойливая Мисти явно пытается выдворить последнего посетителя, ведь остальные потенциальные жертвы уже покинули кафе. О каждом из них Итан знает практически все: небольшой файлик со скрупулезно составленным досье и фото, включая ту парочку, Сэма и даже маленького Майкла. И кое-кого еще, о наличии которого едва ли догадывается профессиональный коп. Маленький туз в рукаве неприметной толстовки.

Индекс преступности в Сиэтле в прошлом году составляет 50.5 баллов, что характеризуется как "умеренный". Убийств происходит не так много, чтобы стоило бить тревогу, ровно до того момента, пока не объявляется особо наглый и неуловимый маньяк. Все это время Итан действовал осторожно, плавно, делая внушительные паузы между жертвами, но кто - действительно, кто? - может помешать ему нарушить собственное расписание?

Уголки губ стремятся прорезать ровное лицо некрасивыми линиями, вспороть мышцы до вывалившегося языка. Итан смотрит на застывшую спину и затылок, пока наговаривает последнее сообщение, что тоже станет текстом.

Последнее сообщение набирает уже пальцем по буквам и после засекает время на приложении секундомера, выведенное в другую вкладку смартфона.

Только в начале пятого утра Итан Хэвенли наконец-то добирается до своей ванной, где медленно и почти осторожно снимается сначала перчатки, потом плотный комбинезон с капюшоном, а только после этого - остальную одежду, что уже не засовывает в гарбичный пакет, а аккуратно складывает в барабан стиральной машины. Все до пары носков и нижнего белья. Запуск режима стирки откладывает уже на утро, чтобы не тревожить соседей грохотом бытовой техники, а сам наконец-то погружается в душевую кабину, где долго настраивает воду, подбирая температуру чуть выше привычной. На небольшую полку укладывает телефон, заточенный в прозрачный зиплок-пакет, чтобы не пострадал от капель воды, выбирает сохраненный и пересланный с уже уничтоженной симки и аппарата файл разговора, ставит в плеере на постоянный повтор и жмет  кнопку плей.

Откидывается спиной о холодный пока кафель. Закрывает глаза. Подставляет гудящее усталостью тело острым горячим струям и слушает. Слушает голос лейтенанта Томаса Рида, такой громкий и отчетливый в тесном кубе из плитки и стекла, через акустику передающий каждый выдох, каждый слог, каждое ритмичное постукивание пряжки. Если не открывать глаз и подстроиться под темп этого звонкого бренчания, то можно представить, что и рука эта - не Итана, а именно что Томаса, и в душе он сейчас не один, и подрагивающий, меняющий тональность и скорость голос разносится не из динамика, а практически над ухом.

Романтик не вслушивается в текст - это не важно. Не важен и финал - не состоявшийся, с грубостями и злостью, - что сменяется повторным началом и так по кругу, зацикливая в бесконечно горячее марево. Маленький серьезный детектив-окрщик еще не понял, во что ввязался и насколько крепко теперь образ его сталкера-воздыхателя будет клубиться под его кожей, растекаться по венам, отравляя и без того агонизирующие от постоянного стресса мозги.

Ты же левша. Ты делал это левой?

Итан меняет ладонь и дает себе право на  едва слышный, короткий и очень низкий стон. заставляет себя вновь потянуться к смартфону, открыть сохраненные фотографии в галерее и встретиться взглядом с пиксельным взором улыбающегося Томаса, что явно совсем не улыбался, когда выполнял такое простое, но такое важное для романтика и сложное для самого копа желание.

Это пока ты не улыбаешься, мой дорогой Томас. Скоро все изменится.

Уже изменилось. Преодолевший стальной психологический барьер собственного диагноза, Томас все же почти подчинился. И почти себя превозмог. Без лицензии психотерапевта и фармы сделать такой шаг в борьбе с недугом - да Иден  мог бы себя похвалить, но еще рано и не нужна ему похвала собственная. Он следит сквозь слипшиеся от воды ресницы за застывшим выражением лица самого красивого полицейского во всем мире, беззвучно повторяет его имя и слушает, как голос Рида просит назвать имя самого Хэвенли. Представляет, как в момент подступающего сладкого приступа, когда перехватываешь себя у основания - прямо как сам Итан сейчас - чтобы продержаться дольше, Томас произносит имя своего обожателя. Зовет его под этим тяжелым паром, вжимает ладони в запотевшее стекло, подставляет под пальцы  свои черные-черные, до маслянисто-бензинового блеска волосы под пальцы самого Итана и просит прижаться ближе.

Одно из двух коротких сообщений, что сразу после выключения звонка успевает набрать Романтик прежде, чем вылететь из клуба, по пути извлекая симку, с трудом перерезая ее ножницами на мелкие куски, а после рассыпая их вместе с обломками аппарата в разных мусорных контейнерах по всему городу, где окажется за оставшиеся три часа. Если лейтенант Рид думал, что всего лишь тянет время и провоцирует на диалог, то он еще пока не понял, что его действительно волнует природа интереса своего поклонника. Серьезность его намерений. Настолько волнует, что он проговаривается даже о том, чего не сообщают малознакомым людям и психопатам-убийцам тем более.

Когда ты поймешь меня, ты все мне простишь. А ты поймешь. Ты обязательно меня поймешь. Мы обязательно придем к тому, что ты не только захочешь провести со мной жизнь, но и будешь защищать меня. а я - тебя. Мы будем парой и в работе тоже, мой любимый Томас.

Итан закрывает глаза, зная, что в реальности, когда они наконец-то окажутся рядом в момент общей кульминации, он сделает все, чтобы наблюдать за финалом своего Томаса, что будет изливаться в ладонь Итана с его же именем на алых и растрепанных от диких поцелуев губах. Сейчас же можно дать себе поблажку и на сбивчивом выдохе своего кумира, под учащенный лязг проклятой пряжки пояса да просьбы поговорить с ним, Хэвенли замирает весь, в крупной дрожи столбенея и вытягиваясь, как стрела на тетиве спортивного лука, и только потом позволяет себе один-единственный короткий стон. Всего один и небольшой.
потому что весь спектр реакций он подарит только своему выбранному-избранному.

***

Итан легко переносит малое количество часов сна: внешне никаких признаков, на концентрации в работе не сказывается, на настроении тоже. Вряд ли во всей немаленькой школе хоть кто-то может всерьез сказать, что видел приветливого и сдержанного администратора не в духе. Итана Хэвенли - мистера Хэвенли - видели многие, но помнят по обращению совсем немного учеников: все-таки администраторы появляются в учебном году не так часто, все больше помогают с организацией педагогам да взаимодействуют с родителями гораздо реже, но тем не менее, сами учебные корпуса и его обитателей сам Итан знает отменно. И мгновенно улавливает какую-то ошибку.

- Да, Мардж, я передам. Что-то еще? Тогда я пойду, с твоего позволения, хорошо? - он кивает полноватой учительнице средних классов миссис Марджери Клейтон, забирая у нее учебный план на ее факультативы по предмету для весенней подготовки к конкурсу, прячет бумаги в тонкую папку и зажимает ее под рукой, когда оглядывает шумный коридор. Точно вырвавшаяся из берегов горная река - так толпа мальчишек и девчонок спешит покинуть стены учебного заведения, нестройным грохотом дверц шкафчиков, топотом ног, звонкими криками и возней пульсируя артерией самой жизни на земле. Но что-то явно не так в этом гуле. Будто одна фальшивая нота в привычной мелодии, кою знаешь наизусть и не вслушиваешься, но если вдруг отвлекся и заметил, то уже не можешь перестать об этом думать.

Итан прижимает к переносице мост очков, помещает одну ладонь с зажатой подмышкой папкой в карман классических голубых джинс и неторопливо лавирует между редеющим потоком школьников, то и дело кивая в ответ на вежливые приветствия галдящих детских лиц, способных отвлечься от своей юности ради норм приличия, а сам сканирует, изучая местность, словно рыбак вглядывается в монотонную гладь. Профессионал способен различить микровибрацию воды, уловить место, где поток меняет свой темп и волнуется, пряча рыбу.

- Добрый день, юноши, - голос Итана - его оружие, как скальпель и нож у Романтика и аналитический склад ума и организованность у мистера Хэвенли. Он не проводит собрания у детей и редко выступает перед ними с позиции помощника, потому что низкий, утробный тембр настораживает и слегка пугает, зато с родителями, персоналам и постувщиками на переговоры вечно назначают именно его. Уж очень убедительно он звучит. Почти загробно, как могила - любит шутить Сабрина. Девочки из отдела и Эддисон привыкли. Три парня лет пятнадцати, что толкаются, громко смеются и бросаются на закрытую дверь одной из небольших технических кладовых - нет и потому подпрыгивают, вытаращивая глаза, теряются, мгновенно теряя спесь малолетних борзых, блеют испуганные приветствия.

- Вы не торопитесь домой. Что-то забыли за этой дверью? А откуда у вас ключ от этого помещения?

Пацанята переглядываются, блеют что-то невразумительное, шепчутся, мнутся, а потом и вовсе бросаются в рассыпную так, как это может делать только опг несовершеннолетних во избежание явного наказания за явно недетский проступок. Итан хмурится, в голове перечисляя фамилии, вспоминая класс, а затем тянется к закрытой двери, пробудет повернуть ручку, затем громко стучит трижды и интересуется, стараясь максимально мягко, но слышимо пророкотать через стихающий гул коридора.

- Они ушли. Здесь кто-то есть? Ты можешь самостоятельно выбраться?

Спустя десять минут, подняв на уши нужную сотрудницу и добыв ключ, Итан уже сидит на скамейке рядом с тихим мальчуганом, что изо всех сил старается делать вид, что его веки не припухли, а нос не гундосит во время рассказа. Признание обычно для драмы этого возраста, ничего нового и, спасибо Господу, непоправимого. Но осадок остается. Такие вещи не стираются из памяти. Итан осторожно и максимально деликатно чуть поглаживает сгорбленные лопатки тщедушного щенка, внутренне задыхаясь от сходства и случая.

Он прекрасно знает Джейкоба Рида. Знал давно, присматривал, приберегал для себя на крайний случай, потому что такая короткая тропа к своему лакомому призу даже отдает банальностью. Такой драгоценный туз нужно разыгрывать только при острой необходимости и сделать это ювелирно, а прямо сейчас шанс не просто лезет к нему в руку, а лижет горячим языком, просится под рукав белой рубашки, протяжно скулит и повторяет почти требование "воспользуйся".
Не просто шанс даже, а вынужденная необходимость.

- Знаешь, Джейк, - тихо говорит расстроенному ребенку Итан, вынимая из кармана чернильного пиджака горсть леденцов в шуршащей обертке. Моника снова решила похудеть и потому сегодня принесла карамель без сахара. - К сожалению, жизнь не всегда справедлива и часто подбрасывает сложности, даже испытания хорошим людям. По-честности, вроде бы, зло должно наказываться, но так бывает не всегда и могут страдать даже те, кто этого совершенно не заслуживает. Но это совсем не значит, что нам нужно уподобляться всевозможный хулиганам и мерзавцам или мстить им.

Итан знает о чем говорит. Итан сейчас отодвигает вибрирующего в сладком предвкушении Романтика, осознанно оттягивая момент долгожданной встречи, чтобы донести нечто важное. Тому, в ком видит мальчика, с которым обошлись гораздо хуже.

- Нельзя забывать обиды. Нельзя прощать зло. Но необходимо знать, что всегда найдутся те, кто может за тебя постоять, пока ты не можешь сам. В силу возраста, положения или других причин. Можно и нужно просить помощи. Стыдно молчать, когда происходит зло. Не стыдно говорить о нем и просить помощи. Потому что, как бы нам порой не казалось иное, хороших людей гораздо больше, чем плохих.

- Как мой брат, мистер Хэвенли? - Джейк забирает с широкой ладони два леденца и поднимает голову на доброго администратора, которого никогда не боялся даже с его страшным голосом.

- Как твой брат, Джейк. Ты обязательно сможешь постоять за себя и сам. Это долг каждого человека - оберегать то, что ему дорого и себя в первую очередь. Но пока это не получается, доверься, пожалуйста, взрослым. Если переживаешь, что мисс Штейнберг тебя не поймет, можешь сказать мне. И обязательно поделись с братом.

- Спасибо... Он меня уже ждет. Наверное потерял уже. Телефон же разрядился...

- Пойдем я тебя провожу к нему, - Итан поднимается первым и предлагает свою открытую чистую ладонь, ожидая, когда теплая детская ручка нырнет в ковш пальцев. И в момент, когда смыкает собственные, позволяет себе улыбнуться.

Вдох-выдох. Ликующее нутро Романтика млеет, захлебывается, стучит на жилке стакатто от долгожданной встречи и заглушить внутренний вой становится целью номер один. Во внешний школьный двор должен выйти мистер Итан Хэвенли и никто другой. Он считает шаги, придерживает массивную дверь перед мальчиком, а под яркий солнечный свет выходит уже спокойным.

За несколько метров до цели, Итан улыбается Джейку, присаживается перед ним на колено и тянет кулак для ответного "стуканья" по нему.

- Все будет хорошо. Ты всегда можешь положиться на меня, а придурки, - он заговорщески оглядывается, будто эти самые "придурки" где-то совсем близко. - Обычно придурками и остаются, а потом всю жизнь работают только на то, чтобы оплатить кабельное с дурацкими телешоу.

Джейк смеется и робко "отбивает" своим кулаком. У него уже карамель за щекой, его смешит неплохой взрослый, он почти забыл о происшествии, а тут вот и любимый брат рядом. Оглянувшись, он срывается и в два прыжка оказывается рядом с родственником, что-то торопливо бормоча ему.

Итан не торопится. Поднимается неторопливо, медленно и очень плавно переводит широкую улыбку поддержки в мягкую задумчивую. Так смотрят, когда видят перед собой кого-то очень интересного. Так смотрят геи, когда радар указывает на цель и вид этой цели греет душу. Так смотрят добрые, честные, слегка замкнутые люди, не привыкшие первыми идти на контакт, но свыкшиеся со своим положением. А еще так смотрят люди тактичные, что не будут навязывать свое общество без нужды.

Просто хороший человек, что сделал доброе дело и совсем не выпрашивает благодарности, а, тем более, не стремится об этом деле объявить.
Просто засмотревшийся на красивого парня мужчина, что был бы не прочь познакомиться, но не рискнет делать первый шаг сам.

Романтик долго учился этому взгляду и отточил мастерство до совершенства. Ну а в случае конкретно с лейтенантом Ридом - влюбленность даже не приходится особо имитировать.

Отредактировано Ethan Heavenly (1 сентября 01:08)

Кивок, еще один, негромкое ответное пожелание хороших выходных старшекласснице Миранде - девочка из неблагополучной семьи, но большая умница. Ради нее согласовывали индивидуальный план занятий и экзаменов, чтобы она могла успевать и подрабатывать и учиться. А вот отец у нее мудак и список его грехов полнится, вот-вот пересечет заветную черту терпимости и тогда с ним, возможно, случится несчастье. Семья, конечно, погорюет и погорюет время длительное. В созависимых семьях без объекта зависимости на несколько лет люди теряют смысл существования, так как жить не для кого, а для себя не умеют. Но черный период проходит, люди поднимают голову, с интересом узнают, что есть мир вне персонального божка-ублюдка и начинают осваиваться. И живут счастливо, если справляются с этим периодом опустошения после потери.
Миранда точно справится. И она и ее четверо младших братьев.

Итан помнит истории каждого, с кем пересекается, так, словно в его голове обширный архив с личными делами в папках с датами, аннотацией и выстроены все по алфавитному порядку. Заветное досье с пометной "My Thomas Reed" выгравированно на внутренней поверхности век, стоит лишь моргнуть и все выстраивается ровными рядами вместе с обширной коллекцией медиа, пометками красным маркером, приложенными чеками и копиями документов. Воплощение же этого заповедного профайла сейчас милуется с небольшой копией себя, но даже контакт с личным источником радости не стряхивает с цепной псины электричества. Профдеформация играет на желваках улыбки, острых, как выстрелы, взглядах враждебности, отбрасывает тень на складках мимических морщин и грузно шевелится скованностью движений. Так выглядит гибкая, но сильная бойцовская порода перед нападением, в процессе анализа противника. Так выглядит защитник перед битвой. Так выглядит тот, кто будет за свое драться насмерть, до разорванных жил и перемолотых мышц.

Ты будешь так защищать меня? Ты будешь. Будешь. Я все для этого сделаю.

Итан выжидающе ждет сближения, не страшась и не закрываясь от надвигающейся лавины. Он знает, Томас, просто поверь, а поймешь позже, он знает, как бывает и сейчас восхищается тобой так сильно, как, казалось бы, и невозможно больше. Не Романтиком единым в твоей душе взращенная паранойя и подозрительность к каждому: этот серийный ни разу не касался детей, но до него были другие и будут после. Уродством прогнил род человеческий насквозь, а страдают всегда те, кто не может себя защитить. Не может ничего доказать. Не будет услышан.

Поверь, Томас, твой воздыхатель знает об этом. И когда-нибудь он непременно скажет тебе, что  маньяк, а не чудовище. И ты поймешь. Ты - обязательно поймешь. Иначе бы он тебя не выбрал.

"Перед ними потрясётся земля, поколеблется небо; солнце и луна помрачатся, и звезды потеряют свой свет. "
— Иоил. 2:10-11

В жизни ты звучишь совсем иначе. Будет очень странно, если я прямо сейчас опущусь на колено перед тобой и сделаю тебе предложение?

Маленький Рид моргает своими огромными глазами олененка, в коих мольба и просьба стать соучастником, а после уходит, подгоняемый старшим. Маленький Рид еще не знает, насколько опасными могут быть взрослыми, но и не знает, насколько опасным для случайного благодетеля может обернуться его попытка быть сильным в глазах любимого родственника. Но это не важно. Правда.

— Добрый день, мистер Рид, — обжигает сухим жаром слегка печальную улыбку. Рокочет мягко, успокаивающе, тоном точно горсть камней в ладони перемешивает. Через прямоугольные стекла лейтенант кажется ожившим изображением из сети, три-дэ моделью, оживленной бездушным ИИ. Итан знал, что они почти одного роста, предполагал, что уловит едва ощутимый аромат геля для бритья, парфюмированной воды и чистой кожи, представлял, что в движении он будет плавным и завораживающим, но. Но.
Кто бы его предупредил заранее, что н а с т о л ь к о.

— Могу представить, какие чувства Вы сейчас испытываете, — слегка поправляя под рукой злополучную папку с документами, он говорит мягко, тихо, не совершая ни резких движений, ни взглядов. Как перед хищником. Не провоцировать, но и не напрягаться. Здесь напряжения достаточно, его можно ножом резать и на сэндвич намазывать вместо арахисового масла. — Двусмысленная ситуация и, признаться, меня радует Ваша реакция. Если бы все взрослые были так внимательны и осторожны в адрес детей, в мире случалось бы меньше плохого.

Итан расслаблен, невозмутим и приветлив с намеком печали. Так выглядят невиновные перед командой "огонь" на расстреле, так выглядят святые перед вознесением на крест. Но голос его покрывается тонким слоем алмазного напыления серьезности обсуждаемого вопроса, ведь в темах, касающихся детей, не может быть легкомыслия.

— Над Джейкобом подшутили другие дети. Закрыли в кладовой и не выпускали. Никакого физического насилия, но эмоционального достаточно для переживаний и небольшой замкнутости. Сомневаюсь, что есть место серьезному подростковому буллингу - в нашем заведении все педагоги профессионально подготовлены по данному вопросу и не допустили бы издевательств. Но даже повышенное внимание взрослых не может и не должно оберегать познание маленькими людьми всей многогранности окружающего мира. Это, пусть и непростой, но естественный процесс становления личности в социуме. С его обидчиками можно провести воспитательную беседу, но, если честно, подростки любое назидание воспринимают исключительно как вызов и толку будет мало.

Слегка качает головой. Как часто он проговаривал это другим родителям. Как же не_так должен был произойти их первый разговор вживую. Даже почти досадно. Почти, потому что не отменяет главного - Томас Рид рядом. Смотрит. Слушает. Внимает. Дышит с Итаном одним воздухом. Разве можно сетовать на такой подарок судьбы?

— Я не психолог и не имею права давать советов. Если хотите, могу представить Вас нашему штатному специалисту и он побеседует с Вами, как лучше вести себя в этот период. Но прошу Вас, мистер Рид.

Томас, я хочу называть тебя только по имени, мой Томас.

Итан привычно поправляет тонкую оправу очков, давая паузу на восприятие громоздкой и сложной для понимания конструкции любой родительской фигуры в вопросах опекаемых маленьких существ. Себе же дает паузу перевести дух и поймать мгновение тишины, в которой есть место диалогу только одних лишь взглядов.

Насколько же ты прекрасен, мой Томас.

— Джейк не хочет, чтобы Вы опекали его больше нужного и жалели. В этом возрасте дети впервые пробуют на вкус независимость от взрослых, но, иронично, страшно зависят от мнения сверстников и пытаются доказать окружающим, что держат все под контролем. А еще ему просто стыдно. Сильные эмоции для маленького человека, верно? Переходный период подступает, — он улыбается понимающе и открыто, мягко, как делают преподаватели в беседах с родителями. Как делает школьный психолог Селена, когда пытается достучаться до своих юных пациентов. — Не давите на него или подступайтесь к нему мягче и осторожнее. Если Вы с ним действительно близки, он сам Вам откроется. Не нарушьте его веру в честных взрослых, которым можно доверить свою боль. Очень важно, чтобы дети были уверены в том, что будут услышаны взрослыми.

Когда тело разбивает ознобом и каждая мышца инстинктивно стремится сжатья в попытке сохранить тепло, необходимо делать строго противоположное - максимально расслабиться. Итан Хэвенли впервые видит человека перед собой, не совершает никаких противоправных действий и просто неплохой неравнодушный человек, которому нечего скрывать. Не нужно подавлять нервозность и стресс, когда для них нет причин. Единственное, что сейчас и может подавлять этот мужчина - интерес, но ни в конституции ни в уголовном праве нет запрета на данную эмоцию.

— Итан Хэвенли, старший административный помощник школы Лейксайд, — неторопливое движение свободной руки, поднятие к грудине, дабы извлечь из под края пиджака висящий на синем шнурке бейдж, дабы он оказался видимым. Имя, фамилия, должность, крупная печать школы, герб заведения водяным знаком поверх, небольшая и не очень качественная фотография. — Обычно я ношу его на нагрудном кармане, но на днях сломался зажим, а я все никак не доберусь поменять кейс на новый.

Корова Моника сначала смахнула его со стола краем своего кардигана, потом еще и наступила плоским каблуком. Не зря она в очередной раз решила сбросить вес.

— Приятно познакомиться, — а теперь пальцы отпускают ярко-синюю ленту, чтобы так же плавно потянуться навстречу чистой, сухой, открытой ладонью.

Даже не представляешь как приятно, мой Томас. Ну же, ершистый, давай я поглажу тебя по шерсти. Тебе же нравится, когда тебя гладят.

Он поет тебе, Томас, тихим Каладрием, пересыпая камешки из ладони в ладонь. Убаюкивает вязью тембра, играет на дудочке заклинатель змей перед коброй правосудия. Ты слышишь, о чем он говорит? Ты слышишь, как он говорит об этом?

В трансе сам будто. Итан - говорящая голова, мысли которого сразу в нескольких измерениях и ни в одном из них нет ни шумного школьного двора с недавно обновленной плиткой, ни заливающего немилосердно ярким солнцем неба, из-за которого умные стекла приглушают и затемняют цвета, ни чертового педагогического собрания через десять минут, на котором он должен быть протоколистом.

Реплика в ответ рубленая как отрез для стейка. Вторая падает на доску с гранулами крупной морской соли. Долгожданное касание (знаю, мой милый, не эта рука, прости, так надо) как сжатие челюстей бульдога. У них строение таково, что зубы защелкиваются замком и нет никаких сил внешних, чтобы их разжать. Электричество еще не трещит, но уже озоном веет в ставшем таком плотном воздухе, что размывает действительность всю, что не вписывается в высокий темный контур крепкого парня напротив. А потом происходит нечто.

Нечто, что горячее многажды больше, чем торопливая сбитая речь в придушенных вздохах, записанная войсом в избранных сообщениях. срывает выдох и забывает дать вдоха, тянет слегка пережатием горячей кисти сильнее. Итан машинально щурится, моргает, пряча тонкие роговицы от безжалостного светила, но через силу и дискомфорт, проморгавшись, все же вновь цепляется альпинисткими крюками взгляда, вгрызаясь в ответ, как острая сталь в грубую породу. В эти радужки хочется макнуть кончики пальцев как в густой горячий шоколад. Облизнуть медленно и тщательно. Неторопливо провести по открытой от ворота футболке шее, очерчивая чуть блестящим следом выпуклость кадыка.

Томас Рид нападает - будто бы. Угрожает - якобы. Провоцирует - совершенно точно. А Итан... Итан едва-едва прижимает зубами мякоть нижней губы, пока на дне насильно и дерзко обнаженных глаз мерцают сгорающие кометы. На последнее перед паузой и вовсе уголок рта вырывается из плена, чтобы обозначиться полуулыбкой.

Большой палец в хвате ладони приходит в движение, едва ощутимо скользнув поверх сустава в утешающем поглаживании. Все слишком быстро, слишком внезапно, мистер Хэвенли явно слегка обескуражен напором, но тушеваться не намерен. Как и отводить глубокого внимательного взгляда от двух чашек густого горячего шоколада. У обладателей карий глаз самый нечитаемый взор среди всех. И самый опасный: никогда не знаешь, насколько глубок колодец, пока в него не шагнешь.

Само очарование.

— Я бы похитил одного мальчика... — едва ли не одними губами, будто дав силу голосу разрушишь это внезапное притяжение, что глушит звуки и замедляет время. Время. Бессердечную суку, которой всегда так мало и прямо сейчас она вытекает через пальцы, оставляя их так неправильно одинокими. Он принимает свой аксессуар, но даже через легкое прищуривание от дискомфорта не спешит водрузить свою защиту на переносицу. Ему надо еще его видеть. Не только шикарный зад в этих джинсах, хотя и тут есть на что посмотреть более чем.

Ему нужно видеть его. Всего. Ладного, крепкого, плавного, поджатого и готового к рывку, черного, опасного, как доберман в расцвете лет.

И на улыбку ведется тоже, прячет ее себе, забирает, как сокровище, памятный трофей. Обычно люди приглашают на кофе, но ты же необычный человек, мой сокровенный? О нет, Томас Рид на расстоянии вытянутой руки это нечто непередаваемое. Невозможное. Почти парализующее.
Завтрашняя ярмарка, говоришь? Итан ловит себя на том, что слегка покусывает кончик дужки, все еще провожая взглядом удаляющегося парня, пока не начинает опасно щипать глаза. С сожалением прячется от безжалостного к взору солнца, со вздохом вздергивает подбородок в знак приветствия спешащему на педсовет Эддисону и неторопливо - давая себе еще несколько почти мальчишеских, почти человеческих, почти нормальных мгновений просто внутреннее млеть от пережитого. Совсем немного.

Может быть за все произошедшее, господин Романтик простит своего непослушного и строптивого детектива?

Кого он обманывает? Разве что только поздно вечером заканчивает вчерашнее медленней, с налетом рассеянности, вынуждая самого себя раз за разом проверять все-все. Витает в облаках? Еще как, еще как. А облака те темные, налитые грозой, давят свинцовыми мышцами, перекатываются в нарастающем рокоте. Предвещают стихию неудержимую, страстную, властную. Ту, коей не грех и покориться.
На разок.

***

Дешево, громко, аляписто. Торговые ряды в кривоватых будках, коим не помешал бы еще один слой краски, пестрые флажки и плакаты на струнах гирлянд в разноцветных фонариках. Со стороны аттракционов - привезенных откуда-то, естественно - музыка и детский визг. От банальных каруселей до свободного падения, пусть и весьма скромной высоты, комнаты страха, испытания силы и гадальные автоматы. Треш и глупости, устаревшие еще в начале века, но вызывающие ностальгию у поколения старшего и приступы испанского стыда у всех остальных. Кроме детей, конечно.
Детям что: шарики, аттракционы, музыка, яблоки в карамели и сладкая вата, хорошая погода и веселье в одном из парков. Все лучше, чем зависать в тик-токе.

Младший, видимо, снова проводит выходные с Ридом, потому и заглянут сегодня сюда. Чья была идея, интересно? В том, что детектив появится, Итан не сомневается, но все нутро в предвкушении сжимается, захлебываясь трепетом где-то в солнечном. Он не помнит себя в настолько уязвимом состоянии ожидания, интриги и почти мечтательности, что лишенный собственного полного спектра переживаний покалеченный мозг анализирует как пользу: впечатленный и заинтересованный рядовой офисный планктон слегка робеет, но слишком очарован. Безобиден. Безопасен.
А периодические ищущие взгляды поверх привычных темных стекол даже не нужно отыгрывать. Маниакальная одержимость - сестра-близнец наивной влюбленности.

Он занимает место у высокой тумбы-стола рядом с одним из фудтраков с кофе и выпечкой, катает между ладоней пластиковый стакан с терпким напитком - одним из, второй в картонной подставке занимает центр круглого блина столешницы с логотипом спонсора фестиваля. После полуденного ливня все еще слегка влажно, но воздух пропитан чистотой, что едва не колется по коже, наполняет легкие тяжелым ароматом умытой листвы и прибитой к бетону городской пыли. В изолированном углу наблюдательного пункта свое микропространство, в коем Итан слегка кутается в кожанку, упирается локтями о край стола и греет зябнущую ладонь о картонный бок напитка, рассеянно поигрывая с шариком.

Простая пластиковая ленточка бантиком завязана на второй фаланге указательного, над плоским стальным кольцом, тянется вверх, удерживая яркий красный овал из латекса. Такие раздают на входе детям, такой был у всем известного клоуна, пожирающего детей из канализации и такой болтается над светлой головой. Ироничнее символа и не придумать. Намека без намека. Игры в игре.

Приманки для жертвы. Или все-таки хищника?

Яркий. Светлый противоречиво - ослепительное пятно воздушной пенки на нежной кофейной поверхности. Разрезает пространство галдящих и мельтешащих, точно пальцами разрывает себе проход, прорезает ледоколом собственной фигуры - высокой, статной, контрастной. И улыбающейся, переливающейся в смех, что усиливается, едва небольшой шарик приветственно запрыгал, слушаясь движения своего кукловода.

Итан сам улыбается. Тянет синхронно уголки губ, обнажает ряд зубов и целуется взглядом сразу. Еще не до втискивания языка до глотки и кражи выдохов, но в губы и крепко, долго. Так вцепляются в спасательный круг после долгой качки на злых волнах, так приникают к горлышку бутылки с водой после марафона. Так смотрит тот, кто ждал, надеялся, слегка сомневался, но искренне рад. Рад до блеска, угадываемого даже через темные на ярком свету стекла в прямоугольной оправе.

— Здравствуй, Томас, — вот и звучит имя, столько раз выведенное чужими руками на клочках бумаги и напечатанное собственными на экране смартфона. Итан сопровождает обращение кивком, а сам смакует и катает на языке каждую букву, почти скупо делясь сокровенным. Выстраданным. Слегка покалывающим кончик языка от приторности так долго сдерживаемого, недостяжимого, а оно вот теперь - вытяни руку и коснись крупной вязки свитера, заполни ладонью под сложенный вдвое ворот, коснись слегка бронзовой кожи и проведи ногтями. Под ногтями жертв, убитых насильственным методом, ведь все время ищут частички кожи убийцы. А что если это будет не сопротивление? Что если это будет желание вжать как можно крепче в себя и оставить розоватый след на память?

Но Итан Хэвенли вновь чуть смеется, почти беспечно слегка наклоняя голову к плечу. Оценил шутку, не скрывает, что ждал, готов парировать ответ.

— В сериалах показывают, что для подобных визитов требуется ордер, — а улыбку не стереть, вот она, едва-едва оскалом игривым отдает как и взгляд поверх оправы, что приходится и слегка наклонить голову, звуча чуть-чуть сокровенней. — Или обойдемся простым приглашением? Обычные люди поступают так.

Он кладет пальцы на картонную подставку и плавно толкает ее вперед, ближе к собеседнику. Томас не занял положения строго напротив и в этой недостаточной для совершенно официально-сухого визита дистанции столько невысказанного и столько понятного. Итан ловит себя на очередном задумчивом покусывании нижней губы, едва-едва, самой мякоти у низа, а еще все никак не может перестать осматривать всего своего ненаглядного.

Романтик знает точно: нареченного.

— Например с кофе. Я не знал, какой ты любишь и когда появишься, — не убирает пальцев с картонки в ожидании, когда Рид потянется к напитку и продолжает ласково, явно куда свободнее и расслабленней, чем в первую встречу, а все так же заговаривает и сказки рассказывает. — Потому взял тебе сладкий холодный чай. Мальчики такое любят?

И пальцем с привязанной ниточкой так дерг-дерг, что шарик над головой вновь по-дурацки прыгает. Смеется едва-едва тихо, дразнится. Если и есть что-то совершенно невероятное, то это свет горящих глаз мужчины напротив, что, кажется, действительно рад видеть перед собой своего собеседника. Итан не помнит, когда последний раз испытывал счастье, но если оно выглядит именно так, то не раздумывая его скопирует полностью.

Честно.

Отредактировано Ethan Heavenly (3 сентября 17:30)

— Значит один один: вчера я не ждал за привычными обвинениями в педофилии приглашения увидеться снова, — слова льются легко, как журчание воды из небольшого фонтана на микроплощади неподалеку. Совсем неслышимое за музыкой и голосами, но ощутимое рябью по коже, когда Итан осознает, что ему так просто удалось слегка сбить с толку своего Томаса. Прямого, дерзкого, уверенного, так охотно отвечающего улыбкой на улыбку. Они обмениваются ими, легко бросают, как дети кидают друг другу мяч, перекладывают бережно, как робкие влюбленные подростки передают записки с признаниями. — Да брось, —  он тут же слегка мотает головой, скалясь уже совсем широко , едва сдерживая скопированный смешок. Уж больно славный он у Томаса, хочется забрать себе. Как и всего владельца. — Взрослый мужик, что работает в школе. Мне проще на лбу себе вытатуировать "я не трогаю ваших детей", чем перестать вызывать подозрения одним своим существованием.

Тяжелая шапка волос на голове Томаса похожа на притаившегося бурого животного: мягкого, лоснящегося, так и приглашающего прикоснуться к себе. Погладить блестящие пряди, зарыться в них пятерней, пропустить между, а потом слегка накрутить на фаланги и чуть потянуть. Тебе бы понравилось? А если сжать в кулаке? Слегка.

Итан держит в голове тысячи ответов на тысячи гипотетических вопросов: обязывает маленькое милое хобби, для успешной реализации которого необходимо всегда иметь при себе алиби. И про то, что весь персонал обязан знать о родственниках детей, что являются копами, прокурорами, адвокатами и преступниками. На случай любых конфликтных ситуаций. И про то, что ни за что не поверит, что коп не воспользовался служебным положением и не пробил по базе мало того, что "доброго самаритянина-друга" своего брата так еще и потенциального для себя фаворита. И еще и еще и еще, Итан - паук и его сеть серебрится полупрозрачным кружевом с танцующими на нем дождевыми бусинами капель, но паук не в засаде. Паук в режиме ожидания. Сейчас ему необходимо быть максимально мягким и расслабленным. Максимально естественным, насколько это в принципе способен выдать его мозг.
И насколько сейчас этого хочется. Заразительно хочется, поддавясь обаянию улыбки напротив. С едва уловимыми ямочками на щеках. Манящими, почти призывающими коснуться их подушечками пальцев.

Но касаются его и мужчина замирает, неотрывно следя за накрывшей свою ладонью. Затем ловится на крючок взгляда снова, принимает благодарность и комментарий медленным коротким кивком. Кожа Томаса горячая, мягкая, слегка-слегка грубоватая, что выдает постоянные тренировки и активную работу. Между первой и второй фалангой указательного небольшое навершие сбоку - твердое уплотнение у всех, кто часто пишет от руки, а уж представить, сколько рапортов в день заполняет американский коп трудно даже самому большому фантазеру. Даже такому, как Итан, чья фантазия стоит прямо перед ним. Так близко, что слабый порыв ветра доносит отголосок аромата его геля для душа и шампуня. Ментол, мята. И едва уловимый, мягкий и с ума сводящий запах его чистой кожи.

А потом расстояние сокращается неуловимо, но так важно. Снова эффект как в кино - сторонние звуки заглушаются, камера берет крупный план и замыливает задний, время замедляется. Ничего сверхъестественного: у двух геев сработал радар, оба взрослые независимые люди, что не собираются тратить время на долгие кружения вокруг, ибо химия уже случилась. Неизвестно, что будет дальше и будет ли, но в моменте нужно, чтобы расстояние становилось все меньше, а избранные подписки на ютубе и родственники из соседних штатов подождут, когда до них дойдет очередь. Если дойдет.

— Может и есть. А еще есть припаркованная тачка, где у меня непременно есть котенок, которого могу показать, — Итан отвечает в тон, почти-почти серьезно, не дотягивая немного до уровня Томаса, но это тоже часть игры. Как и поигрывание опустевшей картонкой в никуда не девшейся со столешнице кисти, как и мурлыкающе-рокочущие нотки в голосе, как и ответное, удва уловимое приближение тоже. Чуть-чуть.

— А еще там не так ярко и мальчик сможет снова снять с меня очки. Они тебе, кажется, так понравились. Или то, что за ними?

Не прерывается зрительный контакт за хлипким временным барьером из картонного стакана, Итан делает два небольшим глотка, отнимает тару от рта и слегка облизывает нижнюю губу от кофейного следа. Дает паузу на подумать, затем широко-широко улыбается, почти задорно. Оглядывается через плечо, снова смотрит на Томаса и чуть кивает головой назад.

— Или вон, в "комнате страха" должно быть достаточно темно. Может храброму мальчику интересней доказывать свою смелость? На наших курсах "педофилия для чайников" советовали предлагать варианты.

И снова чуть-чуть смеется. Тихо-тихо, играясь, точно большой белый кот лапой без когтей трогает, задевает. А еще сам Итан скручивает с пальца петлю нитки от шарика и пережимает между большим и указательным, протягивая в жесте предложения.

На каждую ответную фразу - сбой в работе органа перекачки крови. Оно и без этого бьет тяжело, медленно, молотом изнутри по реберной клети, каждым ударом будто подталкивая ближе. Навстречу. Плохая идея для парка, полного детей, взрослых, народу в принципе, даже в дано толерантной Америке.

Это должно быть только для них двоих. Наедине. В сжатом пространстве без внешнего шума, вероятностей прерывания, в комфортной для окрщика обстановке. Это должно быть только для Итана. Его Томас. Для него. Реальный. Настоящий. Долгожданный. Такой теплый. На пальцах остается невидимым следом не_случайное прикосновение.

На каждую ответную фразу - передавленный в зародыше выдох. Так сильно очарование нового знакомого, что детектив преодолеет собственную болезнь? Так накрепко влился в вены яд его воздыхателя, вынудившего его две ночи назад совершить возмутительное? Или все проще и лейтенант Рид, на самом деле, не слишком разборчив в связях и ищет разовое снятие напряжения?

Не разочаровывай меня, мой дорогой Томас. Лучше дай мне повод ревновать себя к себе же.

Еще одна фраза этим тоном и Итан не сможет сдавить между челюстей нетерпеливого-тихого стона. Что с тобой, дерзкий, нахальный полицейский? Я видел тебя только с одной стороны и недостаточно хорошо знаю? Пощечина мне за это и тайное откровение в шкатулку наградой: следить за задумчивым, будто слегка рассеянно-смущенным Ридом еще невыносимее. Еще желаннее. То, что изначально было лишь флиртом на грани все больше грозит перерасти в реальный поход к машине, где в тени и без любопытных глаз можно наконец-то поддаться ударам молота в груди.

Скажи, Томас, ты будешь бережно сжимать мои волосы, мягко гладить или напротив, сожмешь кулак и притянешь сильнее, не давая мне отдалить голову от твоего паха, пока будешь толкаться бедрами в горячий мокрый рот?

Томас говорит другое и Хэвенли замирает весь. Давай. Скажи. Скажи, что не только очки бы снял. Скажешь? Итан моргает, мимолетно отводит взгляд, улыбается с плотно сжатыми губами, как делают пойманные на безобидной микроманипуляции во благо. Как напросившиеся на комплимент. Но возвращается взглядом снова, едва улавливая ставший совсем сокровенным голос. Совсем личный тон. Теперь Рид след в след повторяет маршрут взгляда самого Итана, словно завороженный мелодией мальчик, следующий за дудочкой Гамельского крысолова.

Скажи, Томас, когда ты будешь зажимать мне рот ладонью, стремясь погасить рвущиеся стоны; там, в темноте того шатра, прижимая меня к стенке и изучая губами подставленную тебе на растерзание шею, ты будешь аккуратен или метки на коже вишневым соком останутся на несколько дней, что придется прятать их за высоким воротом?

Выдох - и лопается тугой узел поперек грудной клетки. Итан одновременно разочарован и восхищен, но очарован, кажется, в десятки раз сильнее прежнего. То, как проминается морщинкой кожа меж его бровей, как звучит едва ли не извиняющееся его выбор, как осторожно и мягко отступает он на задних лапах, все это слишком. Слишком, слишком, настолько слишком, что жесткая ткань ширинки немилосердно давит, а тяжелый молот сердца ускоряет бег, превращаясь в трепет крыльев колибри.

— Конечно, — нет ни грусти, ни осуждения, ни смущения. Только безоговорочное принятие и уважение к выбору. И без пояснения тоже, хоть и "неподходящий момент" вызывает придушенную ухмылку. Представить себе торопливо натягивающего на себя обратно этот мягкий светлый свитер Томаса, что принимает звонок от брата и делает старательно не задыхающийся спокойный голос, это и правда забавно. — Все в порядке.

Разжимаются пальцы и между ними тянется вверх светлая нить, вслед за ярким шариком, подхватываемым силой гелия. Итан провожает его взглядом, будто бы отпуская образ совратителя не_маленьких мальчиков, и следит за ним чуть дольше нужного. То ли засмотрелся действительно за удаляющейся красной точкой, то ли демонстрирует изгиб шеи как то, от чего Томас отказывается.

—  В конце-концов, ты не моей возрастной категории, — Итан подмигивает серьезно, а потом снова смеется. Еще глоток кофе как попытка остудить себя, да если бы, холодный напиток тут у другого. Дальше Хэвенли все еще не меняет позы, демонстрируя, что его интерес никуда не делся и ждать он готов, но и говорить способен о чем-то кроме.

— Я рад что ты действительно пришел и это не было... Розыгрышем? — задумчиво тянет, делая плавный переход от слишком стремительного сближения на более допустимое расстояние. — Я не то, чтобы часто бываю в центре по не_рабочим вопросам. У админов сверхурочных больше, чем у учителей. Хотя...

Снова слегка будто смущается, переставляет локти на столешнице, ведет плечами, чуть поскрипывая кожей куртки от движения.

— Я серьезно сейчас рассказываю копу о насыщенном графике. Прошу занести мою глупость в протокол, — теперь он рассматривает руки Томаса. Аккуратные, чистые пальцы,  крепкие, чуть-чуть бронзовые, как и весь сам карамельный кот, ухоженные и манящие. Если взгляд снова заволокло мечтательной дымкой, то Хэвенли это уже не контролирует.

—  А как ты обычно развлекаешься? Ну, в свободное от поимки грозных педофилов в очках время.

Шутка слегка затягивается, но все еще в зоне допустимого, чтобы Итан продолжил сдержанно улыбаться. Но шарик улетел достаточно наглядно, чтобы продемонстрировать, что напротив детектива кто-то более объемный, живой, настоящий. Кто-то спускающий ему, видимо, совершенно "копское" чувство юмора. Не было опыта общения с полицейскими раньше, может, они все такие. Глубоко травмированные своей работой и пытающие разрядиться в юмор только такими, профдеформационными способами.

Вот о травмах поговорить было бы можно. Не здесь, не сейчас, не так. И не с Итаном. Романтик очень хорошо знает, что такое травма. И кристально четко осознает, с каждой минутой, проведенной за этим неустойчивым столиком, почему именно Рид. Почему весь мир сошелся на нем, единственному ему дал цвета на фоне черно-белых статистов, к которому так тянется и так одержимо жаждет его себе. Только его одного.

Такого... Многогранного. Томас говорит и приоткрывается неприступная, строгая дверь со множеством звонков и цепей, давая свету лезвием прорезать монохромный полумрак. Томас расцветает постепенно. лепесток за лепесток обнажая человеческое, скромное, интровертное нутро, которое плохо ориентируется в жизни вне процедуральных будней. Такие обычно крайне поздно выходят на пенсию, а если окажутся уволенными, то впадают в затяжную депрессию, ибо совершенно не представляют, что делать вне.

Романтик знает о том кафе. Знает адрес спортзала и уровень абонемента в оный. Знает и цены в баре. Но про игры и такую живую вовлеченность он не знал, как и о настолько глубокой связи между маленьким Ридом и Ридом постарше. Здесь уже они оба - теневая и внешняя сторона одного человека - опускают подбородок на сомкнутые перед лицом пальцы, вслушиваются, ловя каждый слог, запоминая каждый вздох, каждую микрореакцию и каждый жест прижимает булавкой к пробковой доске, чтобы потом ниткой красной провести пути. Томас не услышал того, что говорил ему администратор мистер Хэвенли на школьном дворе. Но, кажется, Томасу и не нужно это. Он и так справляется со своей ролью лучше, чем того можно было бы хотеть.

Отличный коп.
Отличный старший брат.
А каким бы был... бойфрендом?

Итан моргает, ловя очередную улыбку и подбадривая ее своей. Кажется, парень слегка смущен своей собственной увлеченностью, на что Хэвенли хочется поймать его руки в свои и попросить продолжать, да что там, почти потребовать. Он видит вдруг отчетливо как сидит на полу, в ногах, перед разнеженным на диване Томасом, удобно размещает на его коленях руки и голову, подставляя затылок под мягкое поглаживание бронзовыми пальцами  и слушает. Просто слушает голос Рида, что будет рассказывать ему о придуманных виртуальных мирах. И будет тихо. И будет спокойно. И будет безопасно.

— Продолжай, пожалуйста, мне действительно интересно, — они говорят синхронно, единые в своем желании продлить этот момент так долго, как только возможно. Собрать максимальное количество деталек, запомнить все до ритма постукивания стаканчика по столу.

—  Снайпер Зер0? — поддерживает и демонстрирует реальную вовлеченность в диалог Итан. Они улыбаются оба.

Встречный вопрос ожидаем, у паука готовы все ответы на любые случаи и... Чтож, с другой стороны, детектив еще владеет слишком малой информацией о новом знакомом, чтобы шутить о чем-то еще. Но ответить не удается: погруженные в плотное, на грани химической реакции, облако интереса друг к другу, они пропускают появление маленького Джейка. Итан кивает и здоровается в ответ, радуясь, что последняя шутка, сказанная Томасом, была негромкая, как, впрочем, и весь их разговор в целом. И снова смотрит, запоминает, отмечает взаимодействие братьев. А затем чуть тускнеет лицом. Несильно сжимает пальцы в кулаке, понимая, что их время на двоих закончилось. Короткая, мимолетная встреча, так далекая от полноценного свидания, но оставляющая столько эмоций и впечатлений вот-вот завершится.

Мало. Еще надо. Снова.

Рид снова выкраивает несколько мгновений для них двоих, отсылая брата в машину. Хэвенли выпрямляется, собирает свой стакан и картонку, сбрасывая в большой пакет под столешницей. Сейчас будут стандартные благодарности за встречу, улыбки, Итан протянет руку для долгого, крепкого и нежного рукопожатия, дабы собрать максимум контакта тела и тепла, впитать в себя и поделиться своим же, а затем попросить о повторной встрече.

Но Рид снова все делает по-своему. Хэвенли замирает настороженной газелью, едва успевает отметить взглядом движение руки и в вены заливается густой тяжелый цемент, парализующий в ответ на касание и сближение. Томас максимально близко. Томас просачивается в ноздри, в поры, впрыскивается в кровеносную, смешивает себя и Итана, а потом еще и стреляет, чертов снайпер, горячим шепотом прямо под ребра.

Левая ладонь невесомо находит и чуть-чуть ложится на боковую часть ремня, не то придерживая, не то удерживая. Фиксируя. Касаясь. Заземляясь. Томас Рид великолепно флиртует и прямо сейчас это добавляет лицу  администратора чуть больше цвета, а глазам под скупыми стекла - мутной пелены.

— Очень, — едва-едва сжимает пальцы. Ему стоит всего лишь повернуть голову и он мазнет губами по гладкой щеке и пусть весь мир смотрит и горит. Итан не дышит, когда продолжает быстро и так же едва-едва давая голосу силы. — Этот фильм только что стал моим любимым.

Не торопиться, мистер Рид, да? Пусть так. Поездка с Томасом, дом Томаса. Святая святых. Логово своей одержимости.
Следующая остановка - тело.
Или сердце?

Клацнуть бы зубами. Понарошку грозно. Пятерня невольно сжимается на бедре, реагирует на признание и пролонгированную близости. Прикрыть бы веки да обжигаться крошечным расстоянием от кожи до кожи, когда уже жарко и особенно ломко-покалывающе. Было бы неплохо, если бы Джейк получил уже как-то экстерном права и добрался до дома сам к своим киношкам. Было бы классно, если бы погода города дождей решила прервать осадок в процессе и оставить мир пасмурным, но сухим. Было бы здорово, если бы все спешащие к выходу из парка разом ослепли, а мексиканка-продавщица из фудтрака настолько углубилась в пересчет выручки, что не видела бы ничего кроме.

Было бы отлично потянуть ладонь дальше - тяжело и плотно поперек поясницы, ныряя под плотную шерсть, собирая из вязания грубые складки. Вжаться в горячую крепкую плоть, вдавливая слегка кончики пальцев да потянуть на себя рывком. Плотно, прижать чтобы всего и задохнуться в близости самому. В его запахе. В его горячности. Держать так, слушая молча, как этот, одновременно уязвимый, осторожный и такой прямолинейно-настойчивый парень мурлыкает на ухо комплименты, согревая своим дыханием, волнуя и будоража. Их ведение во флирте на грани прямого обольщения переходит эстафетой из рук в руки по очереди, но все еще недостаточно контактно, чтобы можно было наконец-то поймать и удержать его бронзовые пальцы в своих. Сжать. Слегка потереть. Переплести между своими и зафиксировать так, едва-едва ощутимо поцарапывая гранями колец. Замком.

Вместе с отдалением крепкого желанного тела приходит смаргивание, а с ним и возвращается ритм дыхания. Приглашение без альтернативы и в этом тоже так много того детектива Рида, которого Романтик почти боготворит. Итан же лишь поправляет очки, машинальным жестом вдавливая мостик в переносицу, а потом кивает, отмечая, что чем больше он взаимодействует с мистером Ридом в реале, тем меньше реплик ему хочется изрекать из себя.
И тем больше принимать. Реплик. И не только.

Неясное прикосновение к локтю сопровождает заинтересованным взглядом, но не комментирует. Мимолетное подозрение о том, что он серьезно сейчас хочет идти с ним под руку рассеивается, уступая все тому же банальному осознанию профдеформации. Но идут они рядом, близко, почти шаг в шаг, и есть в этом что-то донельзя верное и необходимое как в моменте, так и на перспективу. Длительную. Постоянную.

- Вряд ли с ней что-то произойдет.

Продолжай со мной говорить. Продолжай мне говорить ничего не значащие фразы только затем, чтобы я тебя слушал и ни на секунду не переключал внимания. Продолжай говорить в надежде, что я буду отвечать тебе что угодно, чтобы мой голос раздавался в ответ. Ты же уже его не забудешь больше, мой дорогой Томас?

- Но спасибо за предусмотрительность.

И диалог ради диалога и комплимент завуалированный. И все, что захочешь, Томас, только продолжай быть таким переменчивым, как ток. Продолжай совращать и упирать ладонь в грудь, держа дистанцию. Продолжай не желать расставаться с новым знакомым так сильно, что готов пожертвовать временем с братом и даже впустить гостя в свою машину. А позже - в свое жилище.

— Как-то так, да. А что, к вам редко захаживают гости? —  невинный вопрос для поддержания беседы. Легкая неловкость ситуации сглаживается самим Джейком, что беспечно требует пиццы и воспринимает странное увеличение присутствующих на просмотре как нечто само собой разумеющееся. А ведь это и правда щекотливая тема, Хэвенли думает об этом, как сотрудник школы, но вовсе не как человек с необычными увлечениями.

Как человек со странным и так и не раскрытым хобби он оглядывает салон, вдыхает запах, трогает пальцами обивку. Подмечает все детали внутреннего мира железного коня детектива, в котором, естественно, все сверкает чистотой  и свежестью, нет ни мусора ни каких-то лишних вещей. Хоть сейчас обратно в салон пригони и продавай - никто не подумает, что машина б/у. Он ловит насыщенный темный взгляд в зеркале заднего и ухмыляется ему, а после быстро подмигивает, более не привлекая к себе внимания. Даже напротив, всю поездку мистер Хэвенли ведет себя тише воды, не отсвечивает и любуется городскими пейзажами, так и не разу больше не даваясь взглядом в отражение небольшого прямоугольника под крышей авто.

Адрес, который, естественно, знает Романтик, но знаешь лишь кривыми фото с гугл-мэпа и сеткой линий на общей карте. Не рисковал приближаться к жилищу своей одержимости во избежание чего-либо, а теперь он окажется в самом нутре и окажется там по приглашению. Авто замирает на площадке у гаража, мелкий радостно щелкает ремнем безопасности и выпархивает первым, громко хлопая дверью. Дождь уже поливает во всю, вот и сейчас маленький человек с улюлюканьем несется к небольшому крыльцу у входной, чтобы не совсем промокнуть, задирая над головой куртку, а Итан подается вперед, возвращая жест ранее - сжимает пальцами плечо водителя, тем самым, слегка затормаживая его выход.

Темный шоколад мгновенно находит в отражении колотый лед, почти не искаженный затемнением стекол, коим не нужно во мраке затемняться.

— Ты же поговоришь с ним после? Будет нехорошо, если по школе пойдут слухи, что сотрудник "смотрел кино" у родственников учащихся, —  а потом ухмыляется снова. — Даже если это настолько... желанный фильм.

Именно так и никак иначе. Крупные капли бью по капоту и крыше, пузырятся в лужах, стекают потоками с черепичной крыши и струйками по типовому кирпичу. Дом небольшой, двухэтажный, типично каталоговый, без особых примет. До козырька Итан следует торопливо, но не бежит, а оказавшисб под защитой от дождя фыркает, отирая с волос воду, но больше ведя плечами, где с крупной грубой кожи куртки все стекает как с плотного черного зонта. Поворот ключа и первым залетает ребенок, отворяет широко дверь, давая быстро оглядеть просторную кухню-гостиную, лестницу на второй этаж и пару дверей. Очевидно ванная и прачечная, может быть.

—  Томас, — Итан останавливает возможную реплику или ее отсутствие. Улыбается через разводы воды по стеклам очков, проводит тыльной стороной ладони по влажной щеке и лбу. — Вампиров принято приглашать в дом. Они не могут переступить порога без прямого указания. Что скажешь?

Как продолжение их игр словами. Как возможность задержать его еще на мгновение - словом и слегка сжатого запястье через чуть влажную ткань свитера. Как повод для новой темы для шуток, чтобы уже похоронить старую.

Как необходимость продолжать касаться. Снова и снова. Красть крошечные моменты, вырезать их из настоящего портными ножницами. Те самые, где только они вдвоем.

Чувствует себя попавшим под дождь котом. Почти фыркает, когда стягивает с плеч тяжелую косуху, без разрешений и лишних комментариев находя вешалку и помещая вещь сушиться на крючок. После лезет обеими ладонями  в волосы, встряхивая их, сбрасывая, тем самым, остатки капель и лохматя светлую челку, что выбилась из привычного зачеса назад и теперь перекрывает взор чуть потемневшими от воды линиями. на белой футболке тоже несколько мокрых пятен - больше от чужих наглых палец, что так бесцеремонно-игриво втянули за собой следом, с каждой секундой все наращивая обороты горячего флирта.

— Нет проблем, — улыбается удаляющемуся маленькому затылку и ищет взглядом владельца дома для аналогичного вопроса. Но владелец дома нашел его первым и пригвождает к стене ненавязчивым, но бескомпромиссным давлением.

Чертов Томас Рид. Полярный и переменчивый, заботливый и обольстительный, внимательный, скромный, осторожный и наглый, дерзкий, самоуверенный. Этот человек грязно матерился в совершенно бытовой и типичной ситуации в машине - при ребенке.

Что ж ты так, мой милый Томас. Где твои манеры? Где дальновидность? Где уважение к малознакомому пассажиру минимум и к младшему брату - тому, для кого ты кумир - максимум?

Этот человек неплохо и самозабвенно поет, танцует за рулем, поддерживая игру и веселье, чтобы самому близкому было хорошо и прикольно.

Ты почему такой живой, трехмерный, разный и человечный? Почему так идеален в своей неидеальности?

Но все почему будут позже. Потом, когда Итан останется наедине только с Романтиком и они будут долго анализировать весь прожитый день. Обычно в такие моменты мужчина сидит на жестком неудобном стуле - единственном сидячем месте в своем гараже - с единственной включенной тусклой лампой под потолком и смотрит в одну точку. Никаких записей, никаких рисунков, никаких пробковых досок с нитками и памятных коллекций. Дом Итана можно расщепить на атомы и ни найти ни единой улики, указывающей, что этот человек чуть менее свят, чем полностью. Все самое главное происходит только в его поврежденном мозге, но... Это будет потом.

В сейчас есть только Томас. Его рука над плечом, его близость, что давит жаром через несколько слоев тканей, его неотрывный взгляд, прочно сцепившийся со взглядом напротив, точно провода переплелись в витую пару. Хэвенли выдыхает только, зная, что сейчас будет и покровительственно позволяя стащить со своего лица аксессуар, чтобы электричество между взорами наконец-то не находило преград.

Томас пахнет дождем. Тот самый стойкий, свежий и чуть отдающий контрастом жара тела и стужи воды запах, что никогда ни с чем не перепутаешь и что никогда не будет неприятен. Томас близко и в его глаза можно нырнуть - почти черные, большие и внимательные, с приглушенным блеском, но так отчетливо отмечаемыми искрами. Итан расслабляется, подпирая лопатками светлую штукатурную вертикаль, почти не вздрагивает от прикосновения голой кожи над локтем к прохладе, облокачивается и затылком тоже, чуть-чуть расставляя ноги, чтобы упор был устойчивей. Это потребуется, чтобы не так дрожали сладко тянущие предвкушением колени.

Вздрагивает торс под вторжением пальцев, поджимается слегка, реагируя на прерванные горячие выдохи владельца. Итан бывает в зале не регулярно, но достаточно, чтобы выглядеть неплохо. Чаще в периоды обострений, когда катастрофически нет возможности выпустить пар иным способом, тогда он убивает себя в зале и тренировках. А много жрать он перестал еще в юности, когда каждый лишний грамм на теле мог стоить работы. Так что стыдиться ему точно нечего. Но это все тоже - такая мелочь и ерунда, когда парень напротив командует снова.

Медленно. Черех паузы. Не прерывая взгляда. И не прекращая касаться.

—  А ты тем временем проведешь обыск, я правильно понимаю?

Палец жмет на кнопку почти слепо, рука тянет к уху белый аппарат с небольшой антеннкой и Итан слушает, но не слышит дурацкую рекламную мелодию, после которой в трубке идут гудки и лишь после бодрый девичий голос диспетчера несет скриптовую банальную чепуху.

— Добрый день, — Итан почти хрипит, опуская тон ниже от подступившшему. Горячая тяжелая волна плавно накрывает то под горлом, то стекает к месту прикосновения пальцев к коже, то опускается под ремнем почти дискомфортным напряжением. И тут же поправляется, понимая, что пока его голос будет слышен, Джейк будет покорно ждать пиццу и брата с гостем, а не станет искать их по дому.

— Добрый день, — повторяет громче, пусть и так же низко, словно рокот грома все-таки просочился за теплые стены дома. — Это же пиццерия? Как Вы называетесь?

Они улыбаются друг другу синхронно, понимающие принцип и задачу. Итан касается свободной рукой дразнящих пальцев почти резко, почти сжимает их, вынуждая замереть человека напротив в немом вопросе.

— Да, значит я верно позвонил. Погода - просто ужас. Будто само небо перевернулось, — отпускает захват, любуясь еще больше расширенными зрачками напротив, гладит кисть поощрительно, сопровождает коротким кивком и выдохом тихим. — Доставляете даже при таком дожде, верно?

С нажимом проходятся пальцы по чужому запястью вновь и вновь по влажной шерсти. Вверх, ощупывая, словно примеряясь и знакомясь, по предплечью, замирая большим на локтевой ямке, после выше, к крепкому плечу, на котором сжимает пятерню и чуть подталкивает за него на себя.
Еще ближе. Так, что между говорящим и слушающим остается не больше, чем расстояние голоса и  выдохов и лишь совсем краешек телефона у рта.

— Я хочу сделать заказ на три пиццы. Расскажите, какие у вас есть, — Итан с почти мстительным удовольствием прикусывает себе нижнюю губу, после проводит по ней языком, чувствуя, как ничтожность дистанции позволяет ему вдыхать выдохи Томаса. Мятно-ментоловые все еще от недавней жвачки. Головокружительно горячие.

— Размер? — Хэвенли вздергивает бровь и усмехается, ощущая, как ладонь на животе ведет себя настойчивей. — А какой самый большой? — Не моргает, только слегка прищуривается, только не до конца прикрывает рот, полностью уходя в дыхание именно через него. — Главное, чтобы размер соответствовал содержанию. Качеству. Будет вкусно?

Кого спрашивает - отвечает взглядом. Прозрачным, открытым, незащищенным. И подается слегка вперед тазом навстречу, показывая, что позволяет мистеру копу продолжать исследование. Сам же продолжает красться настойчиво-вжимающимися пальцами в трапецию жестокого плеча, лезет под ворот свитера и выше, к волосам, куда долгожданно просовывает всю пятерню, ласково и бережно пропуская темный блестящий шелк через пальцы.

— Какие вкусы у вас есть? Мне нужно, чтобы одна точно была с ананасами, — и сжимает слегка, а после чуть тянет, будто расчесывает чуть тяжелые после уличных осадков волосы. Рид напротив творит нечто невообразимое одним лишь своим присутствием, диким взглядом, близостью и самой этой властной позой, демонстрирующей полное ведение и контроль ситуации.

Детектив любит все контролировать. И в постели тоже.

— Может быть есть какие-то еще? — Итан почти касается собственным говорящим ртом так близко расположенных губ, когда сжимает пальцы в волосах чуть сильнее и мягко тянет назад, вынуждая голову копа запрокинуться, оголяя полоску карамельной кожи над воротом и тут же прижимается к ней щекой и носом, вдыхая шумно, вдыхая жадно. Даже не мазнув губами, просто вдыхает, почти жмурясь от горячего запаха, он едва-едва урчит, на самой грани слышимости, но в трубку продолжает вещать серьезный и собранный мистер Хэвенли, что наконец-то выбрал вкусы из обильного ассортимента.

— С ананасами, четыре сыра с песто и супермясную. Да, — он почти обнимает его, давит локтем на плечо, ведет чуть покалывающей щетиной скулой по золотистой коже шеи, идеально гладкой линии челюсти, кончиком носа поддевает выразительный подбородок перед собой. — Адрес же у Вас по номеру высветился?

Романтик знает этот адрес, Итану бы спросить заранее или сейчас, но некогда. Их время на исходе, больше не остается тупых вопросов и комментариев, а значит, что им вот-вот придется расцепиться, расклеиться и перетянутое джинсами бедро Хэвенли перестанет чувствовать давление бедра невероятно податливого и сногсшибательного Рида.

— Оплата будет наличными. Через сколько примерно Вас ждать?

Пальцы разжимаются и он снова может смотреть в маслянистые разводы бензина на радужках Томаса. Снова может вдыхать его выдох и в обмен давать собственный вдох. Только еще чуть-чуть подержится за его крепкую спину да вдавит пальцы сильнее. Чтобы чувствовал даже через плотную шерсть. Чтобы представлял, что его может ждать.

— Хорошо. И добавьте в заказ сок. Ананасовый тоже, — улыбка выходит почти ехидной, — а то в горле пересыхает. Влажность, да. Спасибо.

Не девочке в трубке - тому, кто напротив почти сжимает в руках.

— Очень ждем. Всего доброго.

Отжимается кнопка.

— Нашли что-то при обыске, мистер Рид? — едва-едва слышно, будто и без силы голоса в принципе.

Секунда, две, три, Итан смотрит на линию губ перед собой. Изящную купидонову арку, полную нижнюю и будто выведенную пером верхнюю, с такими четкими контурами. Перестает дышать совсем, осторожно и не глядя откладывая аппарат куда-то на тумбу у входа.

— Наконец-то. Давайте уже смотреть!

Хэвенли закатывает глаза на секунду, а потом разражается беззвучным смехом, звучащим так искренне, так легко. Рука повисает на плече копа, сам он  тычется лбом ему над ключицей и сдавленно шепчет, кое как собираясь от приступа веселья.

— Это будет очень долгий просмотр. Идем.

Хочется. До зубовного скрежета, до внутреннего воя, до скольжения ногтей по штукатурке стены, до зажмуривания. Так, чтобы до искр. Чтобы он был таким - вот таким вот, сотни раз представленным в фантазиях и ни одна из них даже близко не стоит с реальностью. Чтобы эти горячие сильные руки обнимали и притискивали к себе с полным на то правом, чтобы бедро уверенно вклинивалось между бедер,, чтобы пальцы не просто изучали и дразнили, а знакомились, собирали легкую дрожь и спазм от резких вздохов и поджатия мышц в особо сладкие моменты. Чтобы вот так свободно и без разрешений мог лезть под одежду, зная, что ему не откажут. Чтобы мягко командовал. Чтобы демонстрировал положение и перевес сил в нем.

Чтобы вот так смотрел: дико, плывуче, жадно и дразняще. Чтобы тянул время и не давал передышки. Чтобы хотел. Хотел так, как сейчас Итан толкается навстречу, шумно втягивая через сжатые зубы воздух, чувствуя, как ему рады.

— Только ты можешь быть вооружен, — еще одно потирание и сжимаются пальцы на плече сильнее, комкают шерсть под собой, сжимают в кулак, пока раскаленные волны нетерпения блокируют ровный ритм дыхания и так тяжело оседают, скручиваясь в тугой крепкий узел, прямо под чертовым ремнем, под который ранее почти залезла чужая рука. —  и опасен?

Хочется. Нельзя, не здесь, не сейчас, ни в коем случае, но не от того ли хочется так остро? Не пропадает ли это удушливое в моменте, когда будет по всем параметрам "можно"? Романтик знает за себя, у него фетиш на Рида уровня истерии фанбазы корейских айдолов, но что на счет самого копа? Не важно, не сейчас, сейчас бы только сократить расстояние еще немного. Чуть-чуть совсем. Они же и так ощущают этот обугливающе сильный жар поверх губ.

Томас отшатывается резко. Боится, что окажется застуканным, но ведь он уже притащил к себе в дом парня. И вроде все понятно, но как-то. Итан поправляет задранный край футболки, ждет, когда фигура хозяина скроется из вида и поправляет через джинсы еще и полувставший член. После проводит по лицу предплечьем, будто стирая наваждение, промаргивается и окончательно восстанавливает ритм дыхания. Контрольные четыре секунды на подышать и вот он может двигаться, существовать, нейтрально улыбаться и соображать.

Светлая упругая обивка принимает в себя уставшее от напряжения тело. Итан лишь делает вид, что следит за происходящим на экране, но на деле ему до далекой звезды все комиксы и блокбастеры по ним же. Он занят осмотром, изучением, запоминанием. Его очки, заботливо выложенные заранее из кармана (до чего же завел этот жест и мягким изъятием аксессуара, будто чтобы вернуть обратно, необходимо быть умницей и слушаться), лежат на краю кофейного стеклянного столика со стороны увлеченно смотрящего в плазму Томаса. Рид сидит вальяжно, поджав одну ногу под себя и закинув руку на спинку, весь такой домашний и мягкий, почти невинный. Если бы не неусидчивый ребенок, которому все время нужно двигаться, то Итан бы отзеркалил позу и коснулся пальцев в ответ. Сжал. Погладил. Долгожданно переплел и все это - не отрываясь от мельтешащих роботов и взрывов на экране.

Через чистые и умытые дождем окна осторожно крадется  пасмурный полумрак, отдаленно обозначают зарождение света фонари. Хэвенли рассматривает книжные полки, стеллажи с небольшим кол-вом вещей, светлые стены, темный пол и белый-белый, ровный потолок. Если найти силы и повернуть голову сильной влево, то там широкая барная стойка, разделяющая кухонную зону от гостиной, высокий холодильник, плита с вытяжкой, утварь, шкафчики. И там же стол - добротный, крепкий, широкий, прям у окна с тонкой молочной тюлью. На таком столе и распластаться не грех, выдержит все и всех. Только в ту сторону Итан не смотрит. Там - та самая стена за небольшой перегородкой, по которой раскатывал его офицер Рид каких-то полчаса назад.

— Я открою, —  отзывается администратор в ответ на звонок в дверь. Поднимается, ловя темный взгляд будто вырвавшегося из плане магии кино парня, коротко улыбается. После следует к входной, убирает цепочку и дергает дверь на себя. Хмурый юноша с тускло-рыжими кудрями и широким носом-картошкой шмыгает, объявляя название пиццерии, что и так написано у него на желтой кепке и мокром дождевике. Хэвенли расплачивается, в одной руке удерживая коробки, а вот пакет сока приходится пережимать под рукой, почти коленом зыкрывая дверь обратно.

— А вот и пицца, — спустя пару минут заявляет, ставя стопку коробок на столе под радостные аплодисменты довольного Джейка, что тут же кинулся искать свою. Не заинтересованный в происходящем на экране Хэвенли вновь бесшумно удаляется чтобы найти стаканы в шкафчике и помыть руки на кухне.

Потому что для Томаса важно, чтобы все было чисто. Итан этого не знает, об этом знает Романтик, но кто мешает новому знакомому просто быть под стать аккуратистом? Возвращается, когда уже все нашли свою еду и приступили к перекусу, а сам Хэвенли как заботливая девушка (которая не то чтобы охренеть тут к месту, конечно) разливает сок по стаканам и со вздохом открывает коробку с сырной и песто.

Он не любит фастфуд. Бросает короткий взгляд поверх маленькой темной головы между ними и прикидывает, как быть дальше со всеми заскоками мистера Рида, у которого есть ванная под боком, но не просить же у него гостевую щетку так сразу. Находится, впрочем, почти сразу и, все-таки сделав пару укусов ароматного теста ждет, пока братья вновь увлекутся просмотром. Тем более, что на экране как раз начинается самый эпик, время снова незаметно снова покинуть импровизированный кинозал и из двух дверей выбрать верную. В ванную.

Все шкафчики и зеркала сверкают, из раковины натурально есть можно, а на полу ни волоска ни пылинки. Представить, сколько времени в своей жизни Рид тратит на уборку это уму не постижимо. Итан находит на полках ополаскиватель для рта, тщательно и долго гоняет покалывающую пенящующуся жидкость во рту и сплевывает, чтобы вновь повторить процедуру. Ему было слегка не до того, когда выбирал из перечня начинок что-то нейтральное для себя, а дор блю с горгонзоллой хороши на вкус и когда его едят двое, но совсем не на запах. Умывается после там же, приглаживает растерпанные волосы, смотрит на себя в отражении.

Долго. Внимательно. Словно видит кого-то другого. И этот кто-то начинает ему улыбаться не самой красивой улыбкой.

Бьет по вентилю крана, мотает головой, отмахивается от наваждения и спешит вернуться обратно к Ридам, втайне надеясь, что все-таки перехватит еще взглядов от нарочито-небрежного Томаса, что опять играет в горячо-холодно и ну очень увлечен древним фильмом о машинах-пришельцах.
И что сочок пьет, например. Вечер длинный, вдруг пригодится. Итан вот уже подтянул к себе стакан и основательно к нему прижался.

Отредактировано Ethan Heavenly (5 сентября 20:55)

— Твой?

Негромко, но четко. правая брось чуть приподнимается, следом обе слегка сползают к переносице и Итан хмурится, слушая сбивчивую речь. Томас оправдывается, нервничает, кажется, коснись сейчас его ладони то почувствуешь липкость. После короткой паузы он продолжает вместе с изменившейся мимикой - так люди выражают осознание и почти шок.

—  Погоди, тот самый, о котором говорят в новостях? Ты ведешь это дело? — теперь на дне голубых глаз беспокойство, теперь там тревога и серьезность. Так смотрят нормальные, цивилизованные, мирные люди. что живут в своем спокойном мире с ежедневными заботами, делами, работами, семьями и хобби, счетами за аренду и налогами. Так смотрят те, кто пассивно уверен, что насилие может быть только в кино и сериалах, что парализуются ужасом, осознавая, что зло есть где-то рядом, но оно обязательно обойдет конкретно тебя стороной.

Романтик так часто изучал эти лица и эмоции, что выдает их без единого штриха фальши. Тем более, что романтик знает - это будет выезд вхолостую. Его маленькие миньоны-подражатели или рандомно затесавшийся убийца, или просто несчастный, что попал под разборки банд или грабежа. Все что угодно, что ни на шаг не приблизит детектива Томаса к его цели. И потому он совершенно спокоен. У него все под контролем.
И Итан тоже.

—  Я понимаю, да, конечно, — кивок и администратор оглядывается в поисках своих очков, но на предложение замирает и реагирует... Как взрослый серьезный человек, что понимает, как в случае чп должен вести себя даже тот, кому нестерпимо хочется скорее остаться наедине с объектом интереса. Есть вещи важнее. Гораздо важнее. — Без проблем, конечно. Я присмотрю за ним, пока тебя не будет. Не беспокойся об этом.

Потому что десятилетние дети не должны оставаться одни. Это плохо заканчивается.

- Том, —  это уже у двери, когда старший Рид все объяснил брату, собрался и уже почти открыл входную дверь. Итан задерживает его за рукав, тянет пальцами на себя руку и слегка разворачивает парня к себе. Тянется вперед и едва ощутимо, кажется, одним дыханием только трогает контур его щеки. После чуть-чуть, совсем немного отстраняется, смотрит в возбужденные охотой глаза и договаривает. — Будь осторожен. Мы тебя ждем.

Потому что влечение к плоти может пройти сразу после того, как она будет  попробована на вкус. Потому что может быть у лейтенанта Рида есть привычка раз в полгода снимать себе кого-то для одноразового перепихона. Итан и Романтик хотят пустить корни в этого человека, стать его смыслом, его стремлением, тем, кому он будет верить и к кому стремится. В ком он будет видеть больше, чем симпатичную задницу с красивыми глазами. Тем, кому он может доверить заботу о брате, свои тайны, свои мысли и эмоции, тем, кому откроет свое сердце. Кого будет ждать и будет хотеть, чтобы он ждал его.

А это чуть больше и чуть дольше. Но оно того стоит. Сначала это будет Итан Хэвенли, потому что Романтик уже сделал свое дело, ему только подпитывать интерес.
Ведь не просто так это его маньяк.
И Итан Хэвенли закрывает входную дверь после того, как наблюдает за удаляющейся машиной, на прощание моргнувшей стоп сигналами.

Вдох. Выдох. В гостиной на плазме стоп-кадр, где Меган Фокс в идеальном макияже красиво корчится на фоне взрыва. На кофейном столике - три открытые коробки пиццы и стаканы с соком. Прямо перед Итаном - маленький человек с грустными глазами.

—  Чтож. Я побуду с тобой немного, пока он не вернется. Поверь, я не самый отстойный вариант собеседника и взрослого.
И после этого он слегка улыбается.