День в баре плавно перетекал в вечер и тянулся лениво, как и большинство вечеров в жизни Алекса Истгарда. Священник как всегда, искал забвения в бутылке — не от веры, которую он давно предал, а от бесконечной безысходности, висящей в ночном воздухе. Бар был полупустым в столь раннее время, с тусклым светом от неоновых вывесок и запахом дешёвого виски и табачного дыма. Алекс сидел за стойкой со вторым бокалом бурбона, когда рядом плюхнулся незнакомец — парень в худи, с широкой улыбкой и глазами, которые казались слишком живыми для такого места. "Джереми", представился он, и Алекс, будучи в своём привычном состоянии лёгкого опьянения, кивнул, не отказываясь от компании. Разговор потёк легко: о жизни, о Боге, о том, как все мы ищем утешения в чём-то. Джереми заказал коктейль для себя и ещё один для Алекса, который выпил не задумываясь, лишь смутно предполагая малую вероятность того, что новый знакомый хочет какого-то интима от священника. Эта мысль казалась смешной и нелепой, особенно, когда смесь необычного коктейля расплылась по венам и наполнила окружающий мир новыми красками.

Незнакомец ушёл первым, пожелав доброй ночи, и Алекс, докурив сигарету, пошатываясь, направился к собору святого Иакова. Это был обычный вечер, один из многих, когда он пытался заглушить голос в голове, взывающий к совести и моральным ориентирам. Улица встретила его прохладным ветром и парочкой бомжей, ошивающихся возле церкви, здание которой возвышалось в темноте.

Внутри царила тишина, прерываемая только эхом его шагов. Алекс взял из гардероба чехол с чистыми вещами, спустился по узкой лестнице в катакомбы, где воздух был тяжелый, пропитанный запахом земли и камня. Это место было сакральным, никто не имел сюда доступа, никто не знал о нём: здесь Теодор спал днём, а он каждую ночь являлся в одно и то же время и ждал его пробуждения. Голова гудела от выпитого, но Алекс привык к этому — алкоголь был его щитом от реальности, слишком явно отличающейся от его представлений об идеальном бытие священника. Он присел на холодный пол у саркофага домитора, прислонившись к стене, и закрыл глаза, борясь с тошнотой и головокружением. Пожалуй, тот коктейль от незнакомца был уже лишним.

Когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, крышка саркофага сдвинулась с тихим скрежетом, и Алекс тут же поднял свою пьяную тушу, чтобы помочь домитору выбраться из него. Теодор в своём обычном состоянии — слегка медлительный, во всём чёрном, с кожей бледной, как мрамор, и волосами, которые требовали ухода после сна. Он взглянул на Алекса с лёгким раздражением, почувствовав от него запах спиртного. Он уже привык, но всё равно не поощрял алкоголизма своего единственного гуля, который в таком состоянии был мало на что способен.

Когда туфли Теодора коснулись пола, он одёрнул пиджак и посмотрел священнику в глаза.

— Алекс, — произнёс он низким, полным скрытой угрозы голосом. — Ты пьян. Воняешь дешёвым спиртным и сигаретами. Известно тебе, что не люблю я этого.

Алекс поднял голову, моргнув, чтобы сфокусировать взгляд. Он чувствовал себя хуже, чем обычно, — голова раскалывалась, но он улыбнулся криво, как всегда.

— И тебе доброе утро. Да ладно, всего лишь немного расслабился...

Теодор подошёл ближе, хищно заглядывая в нетрезвые, заплывшие отёками глаза. Желание дать гулю по пьяной наглой морде звенело в нём, как перезвон церковных колоколов во время крещения. Останавливало лишь то, что обиженный гуль без уз крови мог бросить его.

- Предупреждаю в последний раз, святой отец. Если повторится сие при пробуждении моём, этому приходу потребуется новый священник.

Голос Теодора звучал тихо, но угрожающе, эхом отражаясь от каменных стен. Алекс увидел, как тени заиграли вокруг, нашёптывая угрозы и вселяя смутный страх чего-то неведомого, от которого Истгарду захотелось немедленно покинуть это место.

- Понял, принял, - заговорил он, - Прости, я... правда перебрал. Такого не повторится. Убери это...

Его взгляд описал дугу в воздухе, указывая на движущиеся тени. Алекс никогда не знал, когда Ласомбра разозлится на столько, что решит использовать на нём свою, мягко говоря, неприятную способность. И пусть он сам обладал некоторыми способностями своего домитора, всё же Теодор был неизмеримо сильнее.

Черты лица вампира смягчились:

- Забудем о размолвке нашей. Приведи меня в порядок.

Алекс кивнул, игнорируя нарастающую слабость. Он вытащил из чехла костюм, сшитый по фигуре Теодора, и свежую рубашку — чёрную, как ночь. Теодор разделся, не стесняясь, и священник помог ему одеться: застегнул пуговицы, поправил воротник, расчёской пригладил волосы, открывая высокий лоб и острые черты лица. Его руки дрожали слегка, как у всякого пьяницы, но со своей задачей справлялись.

— Как я выгляжу? — спросил Теодор, поворачиваясь к нему, как к зеркалу.

Алекс отступил на шаг, оценивая. Каждую ночь он смотрел на Теодора в его элегантном костюме, и каждую ночь говорил одно и то же, стараясь только подбирать разные формулировки:

— Как древний бог, который спустился в наш мир, чтобы одеться в модном бутике.

Теодор усмехнулся — качая головой.

- Древний Бог? Придумай что-то менее богохульное в следующий раз. Но сегодня... подойди ближе.

Алекс вздохнул, но подошёл ближе, протягивая руку для укуса. Глаза с прищуром наблюдали, как холодные белые руки берут его ладонь, отодвигают рукав, обнажая запястье. Истгард сглотнул, чувствуя, как сердце забилось чаще от предвкушения, а вскоре клыки вонзились в плоть, и мир закружился в красках эйфории. Ноги подкосились, священник ухватился за плечо Теодора, но сполз по нему, оседая на пол и чувствуя, как Ласомбра выкачивает из него кровь, глоток за глотком. Пульс ускорился, застучал в горле, а после - он услышал только тихий стук тела, падающего на пол рядом с ним. Он не знал, что происходит, и это его мало волновало, его сознание было охвачено дымкой экстаза, сквозь который он увидел своего домитора, лежавшего рядом с закрытыми глазами, прежде, чем окончательно провалиться в темноту.

Подпись автора

Тело вампира из клана Ласомбра лежит недвижимо, как мраморная статуя, но разум его кипит, пытаясь понять, что произошло. Паралич сковывает его,  во рту вкус крови Алекса, разбавленной алкоголем и чем-то ещё нераспознанным, чей запах теперь витает в воздухе катакомб, смешиваясь с пылью и слабым ароматом воска горящих свечей. Теодор быстро складывает два и два - его гуля кто-то отравил, и это вещество действует только на вампиров, не на людей.

Кто ты?

Ласомбра не чувствует своего тела, но всё еще обладает сознанием и может воззвать к своей клановой дисциплине, однако, не спешит с этим. Вопрос, что зародился в нём, терзает любопытством, и он решает подождать того, кто затеял эту подлость. Или же пройдёт время, паралич спадёт сам или Алекс проснётся и объяснит, что такое он выпил?

Минуты тянутся бесконечно, каждый миг — пытка: мышцы отказываются подчиняться, глаза, открытые и неподвижные, уставились в сторону выхода, где тени пляшут в свете свечей. Теодор лежит на спине и не может даже моргнуть, когда маленький паучок подползает к его лицу. Он пытается сфокусировать на нём взгляд и это с трудом, но получается. Он знает, что его древняя кровь сопротивляется, борется с ядом, что мешает ему управлять своим телом, и остаётся только ждать, слушая эхо медленных капель воды в дальнем углу и лениво размышляя о мести, которая будет сладкой, как первая кровь после долгого сна.

Вдруг раздаются шаги. Лёгкие, уверенные, неторопливые. Тени сдвигаются, и в поле зрения появляются чьи-то ноги. Взгляд медленно поднимается и удаётся разглядеть мужчину в чёрном худи, с лицом, которое Теодору кажется смутно знакомым. От него веет запахом аптечных химикатов, пота и улицы, а на губах улыбка мстительного триумфа. Голос знакомый, звучит без угрозы, но имя, которое он произносит, всё расставляет по местам.

Джереми Уоллес...

Теодор улыбается про себя, уголок губ едва дёргается, но мышцы всё ещё слишком деревянные, чтобы выполнять сигналы мозга. Он помнит его, о да, помнит даже слишком хорошо. Этот человек — всего лишь фармацевт, который производил странные препараты, повлёкшие за собой несколько проблем. Ласомбра мог просто убить его, но пошёл другим, более сложным путём.

Воспоминания всплывают яркими вспышками, как будто это было вчера: Нью-Йорк, два года назад, в дождливом осеннем хаосе, куда Теодор совершает вынужденную поездку, когда все необходимые сведения уже на руках. Он следит за Джереми, используя свою дисциплину, чтобы оставаться незаметным. Он наблюдает, как Джереми работает - всегда молча и сосредоточенно, руки ловкие и уверенные, взгляд серьёзный, и запах — тот самый, что теперь щекочет ноздри вампира. Теодор проникает в его квартиру ночью, когда город спит, вдыхая запах постельного белья и слушая биение сердца спящего. Он узнаёт о его прошлом, проникается его историей, понимает его мотивы. Он стоит в его кабинете и тихо перебирает бумаги, чувствуя шероховатость страниц под пальцами и слушая его голос, когда Уоллес говорит по телефону. Он наслаждается этим процессом, собирая пазлы в единую картину, которая оказывается очень интересна, и совсем не идеальна.

Он анонимно сливает информацию журналисту, который знает, как ею распорядиться, а дальше - карьера и жизнь Джереми Уоллеса летит к чёрту. Этот финальный удар был хуже смерти? Нет, как теперь видит Теодор. Этот человек оказался на столько силён, чтобы выстоять, чтобы не только не спиться, но ещё и приехать сюда, найти своего врага и попытаться нанести ответный удар. И теперь он стоит здесь, наслаждаясь своим триумфом и думая, что может отомстить. Теодор хотел бы поаплодировать, но тело, увы, не слушается.

— Джереми... — тихо говорит он, голос звучит мягко, хрипло и слабо. Слова даются с трудом, язык слушается плохо, но Теодор старательно проговаривает каждое слово:

— Не так... представлял я... первую встречу нашу... но в сердце своём... желал её больше... нежели ты.... можешь... вообразить.

Взгляд Теодора следит за действиями Джереми, рассматривает предметы, что тот раскладывает, но это мало заботит его. Он почти волнуется, почти трепещет от смеси восхищения и непонятной радости.

— Зачем?... Сложно объяснить... надо... столько тебе поведать... Что ты творишь, позволь узнать?...

Подпись автора

Глаза Теодора следят за каждым движением Джереми, хотя тело остаётся неподвижным, и это состояние непривычно, любопытно, ново. До этого момента всегда, когда его обездвиживали, это было либо при помощи кола в сердце, когда его сознание угасало вместе с возможностью двигаться, либо физически, когда руки и ноги были прочно прикованы металлическими креплениями или, на худой конец, верёвками. Этот опыт оказался новым для него за столь долгую не-жизнь, и от того его интерес был живым и искренним. Он бы разузнал, что за состав в его крови, провёл бы опыты, но сейчас было не до того.

Паук на лице — мелочь, напоминающая о его уязвимости, и ещё об одном забавном эпизоде с пытками пауками, напитанными кровью рыцаря-инквизитора Шабаша, чьи кишки потом эффектно разбросал по подвалу один друг-Цимисх. Теодор наблюдает, как этот человек забирает с его кожи паучка с такой небрежностью, будто он — всего лишь лабораторная крыса, а не древний хищник. А когда руки подхватывают его и тащят, Теодор хочет зарычать от негодования. Он чувствует, как его тянут, вздёргивают к стене, как куклу, и ярость кипит внутри, холодная и беспомощная. Его садят в более "удобное" положение, голова касается затылком стены и теперь он может видеть, что происходит. До него быстро доходит, что затеял Джереми... Губы Теодора растягиваются в улыбке, он беззвучно смеётся, глядя в его глаза.

— Очень мудро, Джереми, — произносит Ласомбра, — таким образом ты что... намерен убить мене? От скуки умереть реальнее, нежели от манипуляций твоих. В теле моём... шесть литров крови... Успеешь ли выкачать всю прежде, чем я убью тебя?

Кровь Теодора густая и холодная, чёрные капли текут неторопливо, с неохотой покидая тело. Ласомбра осматривает Джереми, чувствуя его запах вместе с запахом своего витэ, от которого в нём просыпается аппетит. Кровь его визитёра сильна и свежа, не то что у алкоголика Алекса, накаченного непойми чем. Он проводит языком по сухим белым губам, думая о том, что мог ещё два года назад высосать из Джереми всю кровь до капли, но не сделал этого. Может, стоило?

— Надобно отдать тебе должное: придумать такой заковыристый путь чтобы проникнуть в сие место — гениальный план. Любопытен мне состав твоего зелья, но нужны доработки... Требуется сотворить так, чтобы вампир, будучи парализован, не мог применять дисциплины свои. Кстати, в этом я мог бы посодействовать тебе. Иначе жизнь твоя оборвётся в миг, мой мальчик. Ныне жив ты лишь потому, что я позволяю тебе дышать.

Голос Теодора низкий, с хрипотцой, мягко разливается по помещению, отражаясь эхом от стен. Действие паралитика отпускает постепенно, он уже может говорить более внятно и уже без труда фокусирует взгляд на своём госте. Глаза его смотрят со спокойной уверенностью, кажется, его ничуть не беспокоит возможность собственной смерти, беспомощности и всего прочего. Он не чувствует иглу в вене, всё еще не может пошевелить даже кончиком пальцев, но ему это и не потребуется, если нужно будет спасать себя или убивать. Оружие клана Ласомбра это они сами, их тьма, которую с такой опрометчивой решимостью выкачивает из него молодой человек.

— Ты хочешь знать истину, Джереми? — произносит Теодор, переводя взгляд в одну точку перед собой, — Что-ж, обрёл ты меня и заслужил ответы на вопросы свои. Два года назад устранял я проблемы, связанные с лекарствами твоими, и должен был убить тебя, ибо ты был причиной нарушения Маскарада. Но я передумал, когда познал тебя. Ты, как и я, жаждешь знаний, обладаешь сильной волей, и плюешь на мораль человеческую. Идеальный кандидат. Должен я был остановить тебя, но я не хотел смерти твоей. Я возжелал испытать тебя. Как и Сир мой испытывал меня. Увидел я, что дорого тебе, и отнял сие, дабы узреть, сломаешься ли под ударом судьбы, или выживешь и станешь сильнее. Ибо только сильные достойны тёмной крови клана моего. Только обладая волей достаточной, можно вынести бессмертие, что умертвляет тело и обрекает душу на веки вечные блуждать в ночи, питаясь кровью человеческой. Я подарил бы тебе Объятия, пройди ты всё испытания, но...

Он слышит, как кровь капает, и запах её наполняет воздух — металлический, сладкий. Теодор вспоминает Нью-Йорк: звук дождя по окнам аптеки, когда он наблюдал за ним, когда мужчина был полон амбиций. Он разрушил его не из злобы, а из желания увековечить этот огонь, и оставить его рядом, чтобы окончить своё одиночество. И теперь болезненное осознание неудачи терзает сильнее, чем реальная угроза его не-жизни. Теодор почти вздыхает, как если бы его лёгкие действительно нуждались в дыхании.

- Теперь ты знаешь истину, и не смогу я осуществить задуманное. Ты победил, Джереми.

Подпись автора

Теодор следит за действиями Джереми, что вынимает иглу из его вены после вдохновлённого рассказа, и внутри немного расслабляется. Видеть, как из тебя выкачивают ценное витэ - мягко сказать, неприятно вампиру.

— А с чего ты взял, что я захочу стать мешком мертвой плоти, вроде тебя? Жить значит развиваться, меняться, адаптироваться...и в конце умереть.  Сейчас надо мной довлеет лишь Смерть, и это единственная госпожа, которую я готов принять. Будь у меня выбор между ней и Объятиями, я бы сделал то, на что у тебя, по-видимому, сил не хватило.

- Захочешь или нет - я бы дал тебе выбор на смертном одре, и если бы ты отказался от дара - предал бы тебя смерти, как и прочих до тебя, - Теодор смотрит на Джереми без тени улыбки, произнося слова тем же спокойным и уверенным тоном, - Не ведаешь ты, как коварна смерть. Не станет она ждать, когда насладишься ты жизнью и готов будешь отойти в мир иной. Внезапно придёт она, когда тело твоё пылает молодостью и здоровьем, когда ты жаждешь жить до того пылко, что дерзнёшь восстать против ближних твоих, будешь страдать, терпеть боль, муки совести и унижения, падать от ударов, но вставать. Нет, принять судьбу свою и встретить смерть - удел слабых. Но бороться до последней капли крови - вот на что требуется крепость духа. Клан мой отсеивает немощных, выживают только сильнейшие. Вероятно, я ошибся в тебе, тем лучше, что ты пришёл ко мне сам.

— Ты правда считаешь, что жизнь с творением, которое тебя почти гарантированно ненавидит, лучше одиночества? Потому что у вас такие традиции с дебильными конкурсами? Несказанно убогая перспектива.

- Ты человек, Джереми, и не дано тебе понять бесчеловечную мораль чудовищ, подобных мне, - отвечает Теодор, и в голосе его звучат мечтательные нотки, - Сир мой был тем, кого ненавидел я, и с кем бок о бок шёл я свыше сотни лет, до самой смерти его. Ненависть и любовь так похожи, иногда лишь один шаг разделяет их.

Ласомбра таинственно улыбается, взгляд его ускользает от Джереми, следит за тем, как он собирает свои вещи. Хочется подколоть: "И это всё?" или "В моё время пытки были интереснее". Но Теодор лишний раз не провоцирует, вдруг у этого психа есть ещё в запасе гениальные идеи?

— Мне кажется, смерть в твоем случае настоящий подарок. Однажды ты будешь молить о ней. Пускай не меня, пускай через много сотен лет.

- Наивно полагать сие. Не ведаешь ты, сколько преимуществ в состоянии моём. Мне открываются грани познания, кои никогда не откроются тебе, ведь смертная оболочка твоя слишком уязвима, а человеческая мораль всё ещё слишком ограничивает. Не говоря уже о силе, коей обладаю я, и что не доступна тебе.

Он опускает взгляд на свою руку, где минуту назад была чёрная точка от иглы - теперь там нет и следа. Быстрая регенерация тканей - лишь одна малая доля его силы.

— Но если ты еще раз угробишь любое мое предприятие, я найду способ выкачать из тебя шесть литров за минуту.
- Не искушай меня, смертный, - в голосе Теодора слышится снисхождение, - Один совет - для угроз таких сперва разберись, с чем имеешь дело. Врага своего необходимо знать, в деталях мощь его и силу представлять. Не достаточно ты познал меня, и если бы я оказался менее гостеприимен, ты был бы уже мёртв.

Когда он произносит эти слова, тело его начинает трансформироваться. Чёрная дымка, что витает вокруг его тела, становится гуще, превращаясь в чёрный ихор, что струится по его коже, облизывая руки, шею и лицо, словно ручейки тёмной воды. Бледная кожа темнеет, становится серой и под ней проступают набухающие черные вены с капиллярами; глаза затягиваются чёрной пеленой, а над головой собирается чёрный нимб из нитей тьмы. Четыре щупальца тьмы резко вырываются из его туловища, извиваясь в воздухе, и вдруг упираются в пол, поднимая его тело. Он всё ещё не может держать голову, она лежит на правом плече, но одно из щупалец хватает густые волосы на затылке и тянет, выпрямляя её. Теодор растягивает губы в зловещей улыбке, тьма, окружающая его, кричит нечеловеческим хриплым воем, и от неё веет жутким холодом.

- Твоя награда - жизнь. Распорядись ею с умом, ибо она слишком коротка.

Ласомбра скашивает взгляд на пакет с чёрной кровью, что теперь валялся на полу. Второе щупальца наступает на этот пакет, мгновенно замораживая его до такой степени, что он распадается в белый прах. Теодор снова смотрит в глаза своего гостя, губы его по-прежнему улыбаются.

- Иди с миром, Джереми. Но помни: если кому скажешь хотя бы слово обо мне или нарушишь Маскарад - отыщу тебя, и встреча сия будет менее приятной.

Подпись автора

Теодор наблюдает за Джереми, как тот собирает свои вещи, бормочет себе под нос и боком протискивается к выходу, словно пытается ускользнуть от хищника, который только что показал клыки. Щупальца тьмы всё ещё удерживают его в висячем положении, будто марионетку, но паралич постепенно отступает — мышцы начинают подрагивать, к ним возвращается чувствительность, вампирская кровь исцеляет, сжигая яд. Воздух в катакомбах пропитан запахом медикаментов, что принёс с собой Джереми, и Пастор чувствует, как жажда нарастает, холодная и неумолимая. Он бросает взгляд чёрных глаз на Алекса — верный гуль, который принял от смертного отравленное угощение. Месть будет сладкой, но позже.

Ласомбра не говорит больше ни слова, ждёт, когда Джереми уйдёт, и когда он исчезает в темноте коридора, Теодор позволяет щупальцам исчезнуть. Тьма рассеивается, оставляя его бледным и неподвижным. Он сползает по стене на пол, чувствуя, как яд наконец отступает, и размышляет. Фармацевт не догадался, каким чудом его занесло именно в Сиэтл. Возможно, он бы удивился ещё сильнее, если бы Теодор сказал ему, как дёргал за ниточки, чтобы судьба привела этого заносчивого мальчишку к нему. Вот только его ошибку в составе зелья нужно исправить, подсказать ему. Но не сейчас. Сейчас пусть наслаждается свой маленькой победой.

***

Пару ночей спустя.

Вечером город погружается в объятия темноты, словно уставший любовник, воздух пропитан запахом только что прошедшего дождя и влажного асфальта, смешанным с ароматом бензина и выхлопных газов от проезжающих машин. Фонари на столбах мигают, отбрасывая желтые круги света на тротуары, где лужи отражают искаженные силуэты прохожих, спешащих домой после долгого дня.

Возле старого здания с потрескавшейся вывеской аптеки и тусклыми витринами, где внутри пестрят яркие полки с лекарствами, тихо останавливается черный Subaru. Немного погодя дверь со стороны заднего сидения открывается с тихим щёлчком и из машины выходит Теодор. Его движения плавны и уверены, он закрывает дверь с мягким стуком, который эхом отдается в тишине улицы, и прислоняется к капоту автомобиля, скрещивая руки на груди.

Внешний вид его как всегда безупречен: строгий чёрный костюм облегает его фигуру, подчёркивая стройный силуэт. Белый воротник священника контрастирует с чёрным, волосы зачёсаны назад идеальной волной, блестящие и гладкие, ни один волосок не выбился из строя. Но самое удивительное — его кожа: розовая и тёплая, что делает его неотличимым от живого человека. Это иллюзия, созданная веками дисциплины и крови, маска, под которой скрывается сверхъестественный хищник, но сейчас она заставляет прохожих задерживать на нём мимолетные взгляды, полные восхищения или любопытства. Они не останавливаются, спешно идут мимо — кто-то болтает по телефону, кто-то курит сигарету на ходу, выпуская клубы дыма в вечерний воздух. Они не замечают опасности, но он чувствует их пульс, биение сердец, и это вызывает в нем легкое раздражение, вызванное вечным голодом, который он сдерживает железной волей.

Взгляд Теодора устремлён напротив, туда, где за стеклянной дверью аптеки выключился свет, и в полумраке появляется силуэт мужчины — это Джереми, он собирается домой, не подозревая о том, что ждёт снаружи. Пальцы Теодора поправляют манжет чёрной рубашки под рукавом пиджака, словно проверяя себя, но это лишь игра — жест, отточенный годами, чтобы казаться человеком. Он предвкушает эту встречу, представляя себе реакцию Джереми. Вздрогнет ли он с испугу? Замрёт? Закричит? Всплеснёт руками?

Дверь аптеки открывается, сейчас их взгляды встретятся. Теодор чувствует, как внутри поднимается волна возбуждения, горячего и острого. Его губы на мгновение приподнимаются в едва уловимой, хищной улыбке. Да, он хотел бы увидеть страх в его глазах ещё раз. Хотел бы вырвать из его горла крики и мольбы за то, что этот наглый мальчишка сделал. Этот смертный, этот фармацевт с его ядами и шутками, который посмел вторгнуться в его мир, теперь уязвим, как бабочка в паутине. И так хочется этим воспользоваться.

Подпись автора

Он не двигается с места, когда одинокая фигура в плаще выходит из аптеки на встречу прохладе улицы и ночи. Не делает ни шага вперёд, ни жеста — ждёт, когда Джереми его увидит. И когда их взгляды встречаются, в глазах Теодора загорается нечто тёмное, похожее на удовольствие, только извращённое, злорадное. Он не нуждается в драматичности, не делает пафосных жестов, не произносит фраз в стиле театральных злодеев. Просто оценивает реакцию, и она говорит о многом.

— Мимо проезжал, — повторяет он спокойно, ни усмешки, ни раздражения, его голос спокоен, почти ласков. — Приятно мне, что помнишь ты меня и не бежишь прочь от одного вида.

Он отрывается от капота, двигаясь с хищной грацией, и в каждом его шаге — элегантность того, кто привык не торопиться. Воздух вокруг словно уплотняется, гаснет шум улицы, остаётся только ритм сердца Джереми и капли воды, падающие с крыши на асфальт. Теодор останавливается в нескольких шагах, достаточно близко, чтобы ощутить запах его кожи, достаточно далеко, чтобы не вторгаться в личное пространство.

— Ты идёшь на ужин, и я тоже. Кажется, пути наши сошлись в один. Не возражаешь, если составлю тебе компанию? Не бойся, не укушу тебя... по крайней мере сегодня.

Ухмылка лёгкая, словно ветерок, исчезает через секунду. Теодор идёт рядом, шаг в шаг с Джереми, глядя перед собой, его осанка ровная, походка неторопливая, с достоинством, что свойственно тем, кто знает - жертва далеко не уйдёт.

— Желал я говорить с тобою. Удивил ты меня, радость и печаль наполняют сердце мое, ибо не так должна была состояться наша встреча, но ты изменил её исход.

Последнюю фразу Теодор почти шепчет, но не с целью напугать. Скорее чтобы подчеркнуть, насколько мог быть другим итог их знакомства. Его взгляд плавно перемещается по улице, вылавливая прохожих, что куда-то спешат, но ни на ком на долго не задерживаясь.

— Мне крайне любопытно, — продолжает он рассудительно, — как пришёл ты к сей хитроумной идее — отравить гуля и вторгнуться в логово мое?... Я был почти тронут. Я не шутил, когда говорил, что тебе надлежит довести до совершенства зелье своё. Ибо ты парализовал плоть вампира, но не силу крови его, что есть источник его могущества. Лишить меня крови было замыслом мудрым, но вместе с нею ты изгнал бы и яд, что удерживал меня, и движение возвратилось бы ко мне. Более того, ты не успел бы совершить сие, ибо разум мой оставался во мне, и я мог бы предать тебя смерти в тот же миг.

Он не смотрит на Джереми напрямую — его взгляд скользит мимо, то на витрины, то на мокрый асфальт под ногами. Как будто они просто болтают. Но напряжение между ними висит в воздухе, будто натянутая струна.

— Ты, конечно, мог бы ждать рассвета и вынести тело моё на свет дневной, и тогда смерть вечная постигла бы меня. Но ты не сделал сего. Почему?

Он слегка наклоняет голову, наконец задержав на мужчине взгляд. Тот самый взгляд, который знает слишком многое. В нём только интерес — как будто перед ним стоит неведомый зверь, который начал говорить человеческим голосом.

— Мне угоден твой стиль, Джереми. Ты... невыносимо дерзкий, смелый и циничный. Готов я поддержать тебя, если мы уладим условия между нами. Но должен предупредить тебя: есть черта, переступив которую, вступишь ты в игру смертельную. Всякое откровение, что ты узнаешь, ты должен сохранить в строжайшей тайне пред очами простых смертных. И если оступишься, не будет пощады тебе. Подумай тщательно и скажи — насколько готов ты рискнуть?

Теодор останавливается. Он больше не идёт рядом, смотрит на Джереми немигающим взглядом, подчёркивая серьезность момента.

Подпись автора

Речь Джереми была прямой, как траектория пули, практичной, сухой, хамоватой. Кого-то это ему напоминало, впрочем, в за свою долгую не-жизнь Теодор повстречал слишком много разных личностей, похожих и не похожих. Ему нравилось это — прямая линия всегда раздражала предсказуемостью, но и влекла, ведь её можно согнуть одним лёгким движением.

— Так ты склонен к любопытству, — сказал он тихо и задумчиво, — сия черта опасна, ибо убивает она человека чаще, нежели ревность или жадность. Я раскрыл тебе много лишнего, по воле своей, а не по принуждению, ибо приятны мне храбрые сердцем и острые умом.

Он сделал шаг назад, словно отмеряя пространство между ними. Дождь стучал по зонту прохожего, фонари тянулись мокрой лентой по улице. Неподалёку дожидалось кафе с моргающей вывеской. Синее мерцание таблички вторило его настроению. Теодор замедлился, позволяя шагу Джереми уйти вперёд. Хищная привычка — отложить преследование, дать паузу, понюхать воздух, послушать, как замирает мир. Его взгляд, внимательный и острый, окинул обстановку за окнами и вывеску, неоновое свечение которой при его приближении начало тревожно подрагивать.

- Желаешь, чтоб я последовал за тобой в эту скромную... забегаловку? - казалось, он с трудом вспомнил это слово. - Да будет так.

Взгляд его голубых глаз пристально и настороженно осматривал двери, ища на них электронику вроде кодовых замков или механизмов с автоматическим открыванием дверей перед лицом. Он заглянул сквозь стеклянные двери - снаружи мир тонул в дожде и неоне, внутри кафе теплился свет и благоухали простые радости: официантка с блюдами на подносе, кружки кофе со сливки на столе, звяканье на кухне. Не обнаружив ничего опасного, Ласомбра стряхнул с воротника каплю дождя и вошёл в помещение вместе с Джереми.

В ту же секунду электричество вокруг дрогнуло - лампы погасли и вспыхнули снова, свет их дрожал, как в фильме ужасов; радио захрипело, мелодия разорвалась помехами, меняя волну. Лицо Теодора оставалось спокойным и бесстрастным. Его ничуть не удивило то, как современный мир откликался на его появление. Он медленно огляделся, люди оборачивались на него, кто-то вздрагивал, кто-то неловко отводил взгляд.

Внутри воздух был теплее, ароматы кофе и еды обволакивали, но в них витали ноты человеческого пота, тела, дешевых духов. Молодой и усталый бармен задержал на Теодоре взгляд, изучая незнакомое лицо со скучающим интересом. Официантка с удивлением смотрела на его костюм священника, ставя блюдо не на тот столик. Ласомбра не обращал на них внимания, направляясь к столику у окна.

Когда они уселись за стол, Теодор для виду открыл меню, но его холодный взгляд был прикован к лицу Джереми. У официантки он заказал только стакан воды, которую не собирался пить.

— Знаю я причину недружелюбного настроя твоего. - тихо произнёс Теодор, - Повторю, нет цели у меня и далее разрушать жизнь твою, вредить тебе или отнимать что-либо. Не сожалею о содеянном, но вернуть былого не могу. Но ты можешь быть уверен, не подарю тебе Объятия без твоего согласия. Если же захочу, и предложу тебе сей дар, то ни к чему мне больше испытывать тебя. Ты и без того показал себя. А ломать кого-либо просто, дабы сломать — пустая трата сил и времени.

Он замолчал, когда подошла официантка и принесла стакан воды, после чего обратилась к Джереми, чтобы взять у него заказ. Теодор внимательно смотрел на него, его взгляд невольно опустился ниже, туда, где пульсировала вена на шее, едва уловимая взгляду. Он чувствовал, как голод нарастал каждую секунду, как запах человеческой плоти дразнит Зверя внутри, будит и подначивает. Но Теодор держал его под контролем. Его взгляд вернулся к глазам собеседника, когда официантка ушла, и он сдержанно улыбнулся:

- Беседы о делах наших продолжим, когда насытишься. Я тоже зол, как зверь, когда голоден.

Подпись автора

— А можно изобрести или исследовать что-то, любопытства не имея?

- Возможно, если будет обещана плата за труд твой.

Теодор слушал непривычную ему речь Джереми так же, как слушал бы стук дождя по стеклу - без нетерпения, но с особым вниманием. Мир вокруг не волновал его, всё внимание было сосредоточено на поддержании этой странной беседы. Когда свет вокруг угас вовсе, Теодор едва заметно улыбнулся. В ту секунду сердце его наполнилось блаженством. Тьма — благодать для мистика Бездны, он окунался в её объятия и с удовольствием наблюдал, как прочие её избегают и боятся.

Пальцы Ласомбры легко и непринуждённо сжали край скатерти - ткань была холодна, и в этой прохладе он находил удовольствие. Сейчас, под действием силы его крови, температура его тела была даже выше, чем у простого человека. Его прикосновение могло быть тёплым и приятным, но мало кто придал бы этому значения. Люди вокруг тревожно шевелились: кто-то кашлянул, кто-то случайно смахнул вилку со стола, парочка посетителей устремились к двери, где неон капризно подмигивал и обещал спасение от тревоги и необъяснимого мистического страха, подобного тому, когда они оказывались в детстве дома в полном одиночестве. Теодор наблюдал за этим с тихим весельем - он знал причину этой паники, она была в тенях, что неторопливо шевелились, в тьме, что незаметно подбиралась и едва касалась невидимыми руками, в образах жутких чудовищ и страшных лицах, мерещащихся в темноте.

— Надо же, хоть в чем-то мы сошлись: за тем, как некоторые транжирят ресурсы, просто больно наблюдать.

Простота человеческих желаний облегчала его положение - такие цели легко понять, легко использовать. Он не называл бы себя милосердным, и даже экономным — скорее расчетливым. Удерживать зверя внутри было для него искусством, сродни аскезе.

— Джем. Меня полным именем никто не называет, кроме матери. И то, если я что-то натворил.

Теодор улыбнулся. Он не собирался называть Джереми этим укороченным именем, даже если весь остальной так называемый цивилизованный мир сочтёт это единственно правильным.

- Приятно слуху моему твоё полное имя, Джереми, - произнёс он, —  ибо льётся оно, как первые ноты октавы. Но к тем, кто "что-то натворил" против уговора нашего, не проявляю милости.

Его слова звучали тихо, монохромно, без угроз и приговоров — лишь констатация, которую он выкладывал медленно, как жетоны на стол. Он не желал пугать, просто объяснял, как обстоят дела, чтобы без неожиданностей.

Затем он молчал, слушая обманчивые Джереми про постановку и его лёгкое дыхание, изучая его жесты и мимику, пока он делал заказ. Голод жил в нём, но не первобытным криком, а тонкой канителью, давлением изнутри. Запахи жареного хлеба, курицы, пирога с яблоками и кофе с пенкой ничуть не дразнили. Теодора привлекали другие запахи, те, что источали окружающие тела. На миг перед глазами мелькали образы: ломкая кожа, вена, свет свечи во взгляде голубых глаз мистера Портера. Но он лишь позволил себе почти незаметную улыбку.

— Твоих рук дело?

Теодор выдержал красноречивую паузу, затем наклонился чуть ближе, не нарушая приличий, и произнёс заговорщическим шёпотом с интригующей улыбкой, будто доверял жгучую тайну:

- Моих...

В зал вплыла девушка с подносом свечей. Пламя дрожало, отбрасывая мягкие тени на её лицо, и в глазах посетителей оживала детская вера в спасение. Теодор отметил, как мир был готов пойти на компромисс — лишь бы не смотреть прямо в глаза хаоса, который он принёс с собой.

Вскоре принесли заказ Джереми, выставляя перед ним на стол. Ласомбра пододвинул к себе стакан воды как дань этикету. Пить он, конечно, не собирался, но жест имел значение - он играл по правилам, притворяясь человеком. Когда официантка удалилась, пастор взглянул на Джереми с холодным интересом. Он терпеливо ждал, когда человек утолит свой голод и будет настроен на более миролюбивый лад. Если Теодор привык сдерживать голод, который Джереми и не снился, вероятно, у его собеседника эта выдержка была не так хороша.

- Дозволь спросить, Джереми? Что есть университетская постановка?

Подпись автора

Теодор откинулся на стуле, но даже так его осанка оставалась горделиво-ровной. Тени вокруг него сгустились, как будто стараясь скрыть его. Взгляд его глаз упёрся в Джереми, последовала красноречивая пауза, во время которой стал отчётливее ощущаться запах свежесваренного кофе, смешанный с ароматом дождя, проникающим сквозь приоткрытое окно. Люди вокруг бросали косые взгляды на странного посетителя, чье присутствие приносило им необъяснимый дискомфорт.
- Деньги — прах земной для таких, как я, — сказал Теодор тихо, его голос был как эхо в пустой церкви, простой и твердый. — Пока держится сердце твое за дни смертные и суету мирскую, не постигнешь ты сего, как слепец не видит света. Настоящая ценность — лишь знания, что дают превосходство и силу.

— А ты выглядишь, как Тео. И всегда будешь.

На губах Теодора мелькнула улыбка, едва обнажившая кончики клыков, белых и острых.

- Более полувека меня никто так не называл. А в театре я был последний раз ещё во времена моей смертной жизни, сто тридцать... - он сделал паузу, пытаясь посчитать, - сто тридцать семь лет назад.

Теодор скользнул указательным пальцем по краю стакана, и взгляд его словно углубился в прошлое.

— Театр… — повторил он задумчиво. —  В те времена театр был одним из моих любимых развлечений, и было это давно, столь давно, что сама память об этом покрылась пылью забвения. Было сие в Валенсии, в тысяча восемьсот восьмидесятых годах, когда город дышал жаром, море пело у причалов, а в театре "Сан-Карлуш" давали "Дон Жуана" Моцарта. Пришёл я туда как отрок, мечтающий стоять под софитами, а не в тени церковного хора, где пел псалмы, как Давид пред Господом. Отец мой, влиятельный чиновник, строго запрещал мне сии увлечения, говоря, что расслабляют они меня, как вино в час испытаний. Но я всё равно ходил тайком, стоял у служебного входа, слушал, как актёры репетируют, как голоса их звенят в пустом зале, будто души мёртвых возвращаются, дабы сыграть ещё одну роль в великой драме жизни. Иногда удавалось мне пробраться внутрь — я прятался за кулисами, смотрел, как грим превращает человека в призрака, как костюм делает из бедняка короля, и тогда думал я: вот оно — чудо истинное, не то, что проповедуют с амвона, а настоящее, когда человек становится иным, даже пусть на миг. Но не удалось мне выйти на сцену. Ни разу. Мои выступления ограничились церковным хором, где пел я псалмы с рвением, будто вымаливал право на жизнь в сем мире. А потом… потом пришёл он, мой Сир, и дал мне роль, которую не просил я, но принял, ибо был молод и отчаянно хотел жить...

Он сделал ещё одну паузу, на миг погружаясь в свои размышления. Мог ли он тогда хотя бы предположить, что значит этот дар вечной жизни? Конечно нет. Как бы он поступил, если бы знал? Сейчас сложно было ответить. Он тогда, и он сейчас - два разных существа.

— Так что да, Джереми… — продолжил Теодор, слегка наклонив голову, — Я был бы рад, если бы ты однажды показал мне современный театр. Не университетскую постановку с дешёвыми костюмами и фальшивыми актёрами, а настоящее действо. Или боишься ты, — уголки его губ дрогнули в тени улыбки, — что испугаю я зрителей? Что тени мои вырвутся из-под контроля и начнут играть свою пьесу, подобно пророкам, возвещающим суд Божий? Не бойся, ибо я умею молчать. Я — лучший зритель, какого только может пожелать сцена.

Подпись автора

Теодор медленно поднял глаза, в которых заплясала тьма, заволакивая белки и радужки, и теперь в них не отражалось ни пламя свечей, ни лицо Джереми.

— Ты говоришь, словно дитя, впервые узревшее великое море, и вопрошаешь: "Зачем оно, если не испить его до дна?" — сказал он тихо, почти ласково. — Разум смертного ищет пределов всему: время он мерит, жизнь — упорядочивает, память — втискивает в тесные рамки. Но вечность не ведает границ. Она — океан без берегов. И не в бесконечности её ужас, а в том прозрении, что всё, к чему прикасался ты, что любил и ненавидел — обратится в прах. И лишь ты один будешь жить вечно.

Он провёл кончиком пальца по краю стакана, делая паузу.

— Интерес к эпохам? — переспросил он, чуть наклонив голову. — Всё повторяется из века в век. Человек, в тщетности своей, измышляет всё новые и новые орудия, дабы облегчить жизнь свою, что слишком кратка, и потому ищет он механизмы, кои даруют ему больше времени в этом мире. Я же не иду в ногу с эпохой, ибо не влекут меня достижения так называемого прогресса технологического — не нужны они мне, ибо могу я существовать и без них. Люди же сделались чрезмерно зависимыми от них, и сие жалко. Но да… бывает, что время застревает, как река в засухе, и даже венец из звёзд кажется прахом. И тогда вопрошаю я: "Зачем всё?" И ответ приходит не в словах, но в чувстве неудовлетворённости, в голоде духовном, что таится глубоко во мне. В желании постичь то, что не постигнуто, в стремлении дотянуться до той самой истины, где свет сходится с Бездной, и понять, кто я есть на самом деле — уже не человек, но ещё не Бог.

Теодор замолчал, позволив тишине лечь между ними, а словам его ещё некоторое время витать в пространстве. Он опустил взгляд на стакан воды. В его поверхности не отражалось его лицо — лишь тонкая пелена тьмы, медленно колеблющаяся, будто дышащая. Потом он поднял глаза, в которых тьма рассеялась — в них не было насмешки, не было театрального пафоса. Только тихая усталость и нечто, похожее на печаль от того, что он знал слишком много. За эти годы он постиг непостижимое для простого смертного, и эти знания слишком сильно отдаляли его от смертных. Да, он знал многое, но в этом знании он был один, и это одиночество никто не мог заполнить.

— Не по своей воле я так влияю на окружающий меня мир. Я проклят, Джереми. Я притворяюсь тем, кем не являюсь — человеком. Но полноценно быть им не могу, как бы не старался, ведь нет во мне ни капли человеческого.

Лёгкая, почти насмешливая улыбка тронула его губы.

— Что до речи моей — слова мои не для ушей суетных, но для тех, кто внемлет сквозь шум своего века. Ты думаешь, я не могу общаться в твоей примитивной манере? А что если я просто не хочу? Я тоже сохраняю своё наследие. Как старец бережёт в сосуде последнюю каплю масла, дабы свет не погас в час великой тьмы, так и я держу речь свою в обличии, кое не касается гниль перемен. Ибо перемены сии — не рост, но разложение. Не свобода, но падение.

Он слегка наклонился вперёд, пальцы легли на край стола — тонкие и белые, как лист бумаги.

— Известны мне пороки мира, в котором ты живёшь. Ты называешь сие свободой? Я же нарекаю его забвением и деградацией морали человеческой, что приведёт мир к Апокалипсису. Птенец мой, ежели и воспримет меня как Сира, будет, конечно, дитём века сего, пленённым суетой мира. Но я предложу ему знания, кои возвысят его над смертными, добавив к его знаниям те, что век сей утратил в безумии своём.

Теодор откинулся назад, взгляд его стал мягче, теплее. Смех Джереми звучал в полумраке кафе и глаза его смотрели на вампира. Теодор не отвёл взгляда, лишь уголки его губ поднялись чуть выше, как признание - да, это абсурдно. Но разве не из абсурда рождается всё самое интересное? Он медленно поднял стакан с водой, из которого не пил, и сделал вид, будто отпивает глоток. Его пальцы слегка сжали гранёное стекло. Он знал, что Джереми наблюдает за каждым движением. И это нравилось. Пусть смотрит и читает не слова, а тишину между ними.

— Итак, зачем ты мне, — произнёс он, опуская стакан, — Я собираю вокруг себя талантливых людей. Мне нужен тот, кто достаточно смел, чтобы зайти в катакомбы, где спит древняя тьма. Не гуль. Не раб. Не пёс на цепи. А союзник. Тот, что способен не моргнуть, глядя в Бездну, когда видит, что Бездна смотрит в него. Таких мало. Ты — один из них... У нас вроде как бюро, цель его — защита Маскарада. Я и еще несколько сородичей и людей в Сиэтле устраняют последствия нарушения Маскарада и тех, кто был к этому причастен, если есть надобность. Ты сам едва не стал жертвой такой зачистки. В мире бессмертных деньги - прах, но ценятся услуги. С твоими талантами ты можешь оказывать услуги бюро, а я могу стать твоим покровителем. Услуга за услугу, или же услуга за деньги — ты выбираешь сам. Не давай ответ прямо сейчас, я подожду.

Он выдержал паузу, затем добавил с лёгкой иронией:

— Могу ждать целую вечность.

Подпись автора