Буллхед-Сити раскинулся на жарком берегу Колорадо, как мираж из асфальта и неоновых огней. Это был странный гибрид — курорт для пенсионеров, играющих в гольф, и гремучая смесь для туристов с близлежащего Лас-Вегаса. Воздух был густым, пахнущим пылью, речной водой и сладковатым дымом барбекю. После переезда из Теннесси сюда, в эту неестественную для него пустыню, Джейсон чувствовал себя отрезанным от всего привычного. Его душа, отточенная в спартанских залах Общества Леопольда, презирала эту показную расслабленность. Каждый смех из паба, каждый звон бокала казался ему глупостью, слабостью. В этом городе не было тени, в которой он мог бы спрятаться, только палящее солнце, обнажавшее все его шрамы.

Именно здесь, в этом чужом мире, он пытался найти точку опоры. С тех пор, как они покинули Теннесси, их связь с Габриэль стала редкой и прерывистой — короткие записки раз в месяц, а то и полгода. Она не пыталась вернуть его — ее молчаливое одобрение его пребывания рядом с Ризом было частью какого-то большего, неведомого ему плана. Прошло пять лет. Пять лет с тех пор, как он в последний раз получал от неё хоть весточку. И эта новая, зыбкая самостоятельность была одновременно и свободой, и вечным ожиданием нового приказа.

Он не рвался к ней, потому что начал смутно понимать: существует иной путь. Не путь слепой мести, вскормленной ненавистью, что когда-то была единственным смыслом его существования. Рядом с Ризом стальные прутья его сознания понемногу начинали гнуться. Та самая всепоглощающая ненависть, что Габриэль вплела в саму ткань его существа, понемногу тускнела, выцветая под настойчивым светом этой странной дружбы.

Впервые в жизни у него появилось нечто, напоминающее собственный выбор. Ему начинал нравиться путь Риза — путь защиты и сострадания, путь, где он мог быть не просто «идеальным орудием», а кем-то большим. Он все еще носил на шее ту монету, все еще помнил о мести, но мысль о возвращении в ледяную пустоту безраздельного служения все чаще вызывала в нем глухое сопротивление.

И все же её тишина была зловещей. И это отсутствие прежнее давление было куда страшнее любой погони. Ее молчание было не свободой, а тончайшей, невидимой петлей на его шее. Джейсон чувствовал это на уровне инстинкта: это не конец. Даже обретая иллюзию независимости, он носил на себе новый, незримый ошейник — ошейник ожидания и незнания. И он не мог никому об этом рассказать, даже Ризу. Это и была ее истинная магия, куда более сильная, чем любая печать или привязанность: дьявольское понимание, что где-то там ее холодные глаза следят за ним, и удар придет тогда, когда он меньше всего будет его ждать.

***

Приказ поступил стандартный: «Нежить, впавшая в безумие. Очаг в частном доме. Ликвидировать». Машина подъехала к аккуратному домику с верандой, утопающему в заботливо высаженных кустах лаванды. Из приоткрытого окна доносилась тихая, потрескивающая рождественская мелодия старого радио и смех. Воздух был густым и теплым, пахнущим яблочным пирогом.

«Окружаем», — коротко бросил Риз, уже проверяя оружие. Его лицо было серьезным, сосредоточенным на задаче. Джейсон кивнул, его собственное сознание затягивалось привычным, холодным туманом миссии. Он бесшумно приблизился к главной двери, его пальцы сомкнулись на рукояти тактикального ножа.

Дверь не была заперта. Он толкнул ее, и волна теплого, домашнего воздуха окутала его. В гостиной, освещенной мягким светом торшера, двигались силуэты. Мужчина читал газету в кресле. Женщина накрывала на стол. Мир. Уют.

Нежить. Очаг. Ликвидировать.

Его тело среагировало раньше, чем сознание успело обработать нестыковку. Это был танец, отточенный тысячами повторений. Бесшумный, экономичный, смертельный. Удар — и мужчина в кресле замер, беззвучный вздох застыл на его губах. Поворот — и женщина, обернувшаяся на шорох, мягко осела на пол, так и не успев издать звук. Не было ярости. Не было ненависти. Только холодная, стерильная эффективность живого орудия, выполняющего функцию. В воздухе запах лаванды смешался с медным привкусом крови, а рождественская музыка продолжала наигрывать свою веселую мелодию.
И тогда, в дверном проеме, появился он.

Маленький мальчик, лет семи. В его широких, испуганных глазах бушевала буря — ужас, непонимание и дикая, звериная ярость. В его руке, сжатой в белой костяшке, были большие ножницы. Он смотрел на Джейсона, на этого высокого призрака смерти в его доме, и его собственное лицо исказилось в немом рыке.

И в этот миг, глядя в эти глаза, наполненные холодным огнем, Джейсон почувствовал что-то странное. Глубокий, забытый укол... узнавания. Будто он смотрел в кривое зеркало, отражавшее его собственную, давно похороненную душу.

Он замер, и время остановилось. А потом, из теней в конце коридора, выплыла Она.

«Я найду тебя, мой милый...»

Ее голос был шелковым лезвием, прорезавшим воздух. Там, где сгущались тени, возник силуэт, сотканный из лунного дыма и бархатной тьмы. Черты утопали в полумраке, но сквозь него пробивалось сияние неземной, почти невыносимой красоты. Она была подобна идеально высеченной мраморной статуе, что дышит, прекрасной и бездушной. От нее веяло холодом глубинных вод, и эта ледяная гармония вызывала тошноту, головокружение, будто земля уходила из-под ног.

Ее глаза, два бледных огонька, были прикованы не к мертвым, не к дрожащему мальчику, а к нему. К Джейсону. В этом взгляде не было ни осуждения, ни ужаса. Лишь безмолвное, всепоглощающее удовлетворение. Взгляд владельца, наблюдающего, как безупречный механизм исполняет свой смертельный танец.

Уголки ее губ дрогнули, вычертив улыбку, от которой кровь стыла в жилах. Габриэль. Она приблизилась, и ее дыхание коснулось его щеки ароматом застывшей лаванды и старой бронзы. Холодные, как надгробный камень, губы прикоснулись к его уху.

«Я иду к тебе...» — прошептала она, и этот шепот был подобен кристаллическому яду, сладкому и обжигающему. По его коже побежали мурашки, словно рой невидимых ос.

И она растворилась. Бесследно. Будто ее и не было.

Джейсон в изнеможении обернулся. Там, где только что стоял темноволосый мальчик с ножницами в руке, зияла пустота. Исчезли и тела, лишь на полу остались густые, чернеющие лужи, от которых тянулись багровые прожилки. А радио, все сильнее хрипело, то умолкая, то играя вновь.

«Милый мой... как ты мог оставить меня... ты же знаешь, как я люблю тебя...» — шепот нарастал, множился, отражаясь от стен, проникая в кости. Джейсон метнулся, вглядываясь в сумрак, сжимая рукоять ножа до хруста в костяшках.

И тогда он появился.

Риз. Тринадцатилетний, в потрепанной футболке, с россыпью веснушек на носу и тем же ясным, открытым взглядом, который Джейсон узнал бы из тысячи. Но теперь за спиной у него стояла Габриэль, ее пальцы сжимали те самые огромные ножницы, прижатые острием к его горлу.

«И иду за ним», — прорычала она, и в ее голосе не осталось ни капли сладости, лишь чистая, выверенная ненависть.
Взмах.

Быстрый, как блеск молнии. Лезвие рассекло тонкую кожу, и алая артерия хлынула навстречу темным пятнам на полу. И тут радио на кухне захрипело и умолкло. Музыка оборвалась. И в наступившей оглушительной тишине Джейсон Янг рванулся с кровати, сердце колотилось в грудной клетке, как пойманная птица, а в ушах стоял оглушительный звон.

Его тело дрожало, легкие судорожно хватали воздух, сердце колотилось где-то в горле. Третий раз за последние три недели. Только прежде во сне он не видел Риза. Руки тряслись так, что он с трудом сжал их в кулаки. Не страх перед смертью, а страх перед ее всевидящим оком, перед ее абсолютной властью, которая, как он теперь понимал, никогда и не отпускала его.

Он поднял взгляд. Риз спал в своей кровати, повернувшись к нему лицом. Лунный свет падал на его рыжеватые волосы, а на губах застыла та самая, беззаботная, почти детская улыбка. Он был живым воплощением всего, что Джейсон пытался защитить. Всего, что Габриэль намеревалась уничтожить.
Вместо того чтобы лечь, Джейсон встал. Он не пытался уснуть дальше — это было бесполезно. Тихими, бесшумными шагами, какими двигался еще в Обществе Леопольда, он вышел из комнаты и спустился в маленький, пропахший сталью спортзал.

Дверь закрылась. И в тишине начался ритуал. Он не бил по груше — он обезвреживал призраков. Каждый удар с разворота, быстрый как плеть, каждый взмах был направлен против тени Габриэль, против навязчивой лжи, против всепоглощающего страха за того, кто стал ему ближе всех. Пот заливал глаза, смешиваясь с адреналином.

Он чувствовал это всей своей сущностью. Это не просто дурной сон. Это было предупреждение. Предчувствие. Она была близко. Ее «великий замысел» вступал в финальную стадию. И когда это случится, он должен быть готов. Он должен стать орудием, но не её. А своей воли. Щитом.

Отредактировано Elias Grave (2 октября 10:28)

Подпись автора

♦ Before and after you ♦ Beauty in blood

Джейсон не слышал шагов — он почувствовал его приближение. Воздух в спортзале сгустился, наполнился знакомым теплом, которое всегда следовало за Ризом, как солнечный зайчик за зеркальцем. Ритмичный стук его кулаков о грушу на мгновение сбился, когда в поле зрения мелькнула босая ступня. Он не обернулся, продолжая долбить по кожаной мишени с такой яростью, будто хотел пробить в ней дыру в иное измерение — туда, где не было ни кошмаров, ни этого сладкого, разрывающего душу напряжения.

— Джейсон... четыре часа утра. Хватит лупить грушу, пошли спать?

Запах. Пот, соль, пыль — и сквозь них тот единственный, неуловимый аромат, который его мозг безошибочно идентифицировал как «Риз». Прикосновение. Пальцы, легкие и жгучие, на его влажном плече. Это было ощутимее любого удара. Хуже любой пытки. Это был якорь, который тянул его на дно, в пучину тех самых чувств, что делали его уязвимым. Мышцы под этой ладонью напряглись. Он хотел оттстраниться. Резко, грубо. Отшвырнуть эту руку, эту заботу, эту… слабость. Но его тело, предательски, замерло, впитывая это прикосновение, как высохшая земля — первый глоток дождя.

— Ну? Расскажи мне, что приснилось моему храброму воину? Кошмар? Или... что-то другое?

«…И иду за ним», — прозвучало в памяти ледяным эхом, от которого сердце снова дрогнуло, сорвавшись в немой, животной панике.

— Ничего, — его собственный голос прозвучал хрипло, он прочистил горло. — Просто… не спалось.

Он рискнул повернуть голову. Риз стоял слишком близко. Слишком. Его обнаженная грудь, его шея, его беззаботная улыбка — все это было живым воплощением всего, что Габриэль намеревалась отнять у него. И всего, ради чего он, Джейсон, был готов разорвать последние нити, что связывали его с прошлым. Взгляд Риза был полон тепла и дьявольского любопытства, и Джейсон почувствовал, как по его спине пробежал знакомый холодок страха. Не за себя. За него.

Легкий хлопок по плечу. Улыбка. Джейсон замер на мгновение, его взгляд, темный и тяжелый, скользнул снова на искаженную ударами грушу, а потом на Риза. Тот стоял в дверном проеме, очерченный тусклым светом коридора, и его простой, бытовой жест — «пошли» — был сильнее его.

Кивок. Скупой, почти нечитаемый.

— Ладно. — голос его огрубел, осип от напряжения и молчания.

Он разжал кулаки, и бинты, как бледные змеи, опали на пол. Сделав шаг назад от груши, Джейсон замер. Внезапная тишина в зале оглушила его. И в этой тишине его чувства к Ризу, обычно загнанные в самый дальний угол сознания, поднялись с такой силой, что у него перехватило дыхание.

Он шел за ним по коридору, и в скупом свете одиноких ночных фонарей, пробивавшимся сквозь витражи окон, его взгляд жадно, украдкой скользил по спине Риза. По светлой коже у линии волос на затылке. По очертаниям лопаток, проступающим по худому телу. По гибкой линии позвоночника, уходящей под пояс шорт. Это было не просто наблюдение за другом. Это было изучение. Голод. Жажда запомнить каждую линию, каждую тень, отбрасываемую его телом в этом призрачном свете. К горлу подступил ком, вспоминая тепло его ладони под своим плечом всего нессколько минут назад. Это тепло жгло сильнее, чем любая тренировка.

Он не понимал этой боли в груди, этого желания не просто быть рядом, а... прикоснуться. Не в спарринге. Не как боевой товарищ. А иначе. Грубо. По-звериному. Сорвать с него одежду. Припечатать к стене... Ощутить под собой его тело, сдающееся и сопротивляющееся одновременно. Вдохнуть его запах, смешанный с пылью и потом, уткнувшись лицом в его шею. Услышать, как его собственное имя срывается с этих губ не в бою, а в сдавленном, беспомощном стоне.

Он не смел себе признаваться в этом. Это было запретно. Смертельно опасно. Для них обоих. Эта мысль была таким же острым лезвием, как и обещание Габриэль прийти за ним. Но если угроза сестры заставляла его тело сжиматься в ледяной ком, то это необъяснимое влечение расплавляло его изнутри, парализуя разум.

Он последовал за Ризом по коридору, чувствуя себя не охотником, вернувшимся с тренировки, а мальчишкой, укравшим что-то ценное и не знающим, что с этим делать. Когда они остановились у двери их кельи, Джейсон резко развернулся. Ему срочно нужно было остыть.

— Ложись спать. Я... сильно вспотел, — выдавил он, направляясь к душевой.

Он вернулся в келью призраком — босые ноги бесшумно скользили по холодному каменному полу. Воздух в комнате был неподвижным и густым. Джейсон замер у порога, всматриваясь в темноту.

Лунный свет, пробивавшийся сквозь узкое окно, выхватывал из мрака спящую фигуру. Одеяло сползло на пол, обнажив тонкую, уязвимую линию плеча. Он спал — глубоко, беспробудно, словно в этом мире не существовало ни демонов, ни Габриэль, ни этой невыносимой тяжести между ними.

И только тогда, удостоверившись в его покое, Джейсон позволил расслабиться и собственному телу. Напряжение последних пару часов, наконец, отпустило, уступая место глухой усталости. Он рухнул на свою койку, и сон накрыл его сразу, без сновидений, без кошмаров.

Отредактировано Elias Grave (5 октября 22:00)

Подпись автора

♦ Before and after you ♦ Beauty in blood

Первое, что ощутил Джейсон, выныривая из пустого, без сновидений сна,  это призрак тепла на плече. Того самого, к которому прикасался Риз. Комната была погружена в предрассветную серость, и в этом полумраке его разум, еще не огражденный дневной дисциплиной, тут же услужливо подставил образ: силуэт Риза в лунном свете, плавные линии спины, влажная кожа у линии волос... Жаркая волна прокатилась по его телу, низ живота отозвался тупым, предательским импульсом, и тут же, как удар кнута, накатил стыд. Память тела — ясная, нестерпимая — воскресила вчерашнюю ночь: его собственную руку, сжатый стон, пар, скрывавший его падение. Именно поэтому он сбежал в душ. Не от пота, а от самого себя.

Он резко поднялся с койки, движения его были отточенными и резкими, будто он снова бил грушу. Риза в соседней кровати не было — его кровать была аккуратно застелена. Облегчение, острое и горькое, смешалось с разочарованием.

Завтрак в общей трапезной прошел в гулкой тишине, которую Джейсон выстраивал вокруг себя как крепостную стену. Он сидел рядом с Ризом. Восемь лет бок о бок создали привычку. Их плечи почти соприкасались, и это привычное касание сегодня жгло как раскаленный меч. Он ел механически, не ощущая вкуса каши, и весь мир сузился до этого пространства между ними — до ожидания. Ожидания взгляда, который знает тебя наизусть. Ожидания голоса, что прозвучит как приговор или прощение. Он чувствовал каждый мускул в теле Риза, его дыхание, его молчание, и это молчание было громче любого крика.

И вот оно. Тренировочный зал, звон металла, запах пота. И Риз, приближающийся с видом заговорщика. Его шепот обжег ухо сильнее любого удара.

— ...Застукал кое-кого за сексом. Прямо в коридоре... Два мужика... Это такая мерзость, да?..

Мир замер. Звуки зала отступили, утонув в оглушительном гуле в его ушах. Время растянулось, стало тягучим и плотным. Джейсон не двигался, превратившись в статую, внутри которой бушевал пожар. Он видел. Меня? Это не случайность, это проверка. Он знает? Он подглядывал? Паника, холодная и тошная, сжала горло. И тут же, предательски, из самых потаенных уголков его существа, выползла и пустила корни другая мысль, обжигающая и сладкая: А что, если он... разделяет это? Что, если в его словах — не осуждение, а что-то другое?

Но рисковать он не был готов. Осторожность, выстраданная годами, диктовала свой закон: не отвечать, а контратаковать. Его взгляд, тяжелый и затемненный, медленно пополз вверх, встречаясь с глазами Риза. Уголок его губ дрогнул, вычертив нечто среднее между усмешкой и гримасой боли.

— И ты остался смотреть? — его голос был тихим, ровным, обволакивающим, как шелковая петля. Он наклонился чуть ближе, сокращая дистанцию, которая была между ними. — Интересно, что в их действиях привлекло твое внимание настолько, что ты запомнил все до мельчайших деталей? Ты правда подглядывал?

В воздухе повисла пауза, густая, осязаемая, готовая взорваться. Но взрыва не последовало. Их пространство взорвалось другим образом — ворвавшимся другим присутствием.

— Планируете, как следующий призрак напугать, или просто друг друга гипнотизируете?

Между ними встал Райан. На год старше Джейсона, он был выше его на полголовы, и его смуглое лицо с резкими, угловатыми чертами и темными, почти черными волнами волос, собранными у затылка в короткий хвост, дышало спокойной уверенностью. В отличие от суетливых новичков, Райан был тих. Молчалив и эффективен в бою, он никогда не лез с дурацкими вопросами и не требовал пустых разговоров. Именно за эту ненавязчивую, уважающую границы сдержанность Джейсон и позволял ему приближаться. Райан был, пожалуй, единственным, кроме Риза, с кем он мог обменяться хоть парой фраз о тактике или состоянии оружия, не чувствуя потребности тут же замолчать или уйти. Он был как надежный тыл в бою — всегда там, где нужен, и без лишних слов.

— Мы заняты, — буркнул Джейсон, но в его голосе не было привычной отстраненности. Скорее — облегчение.

— Вижу, — Райан скосил темные глаза к Ризу, а потом обратно к Джейсону. — Но придется отложить. Ван де Камп дал отгул до завтра. В честь дня рождения Льюиса. Идем в «Пересохший кактус». Вся наша группа. А твои отмазки, Джейсон, не принимаются. Без своего таранного волка наша стая — просто кучка ягнят.

Услышав эту фразу, Джейсон не удержался. Уголок его губ дрогнул в едва заметной, почти невидимой ухмылке — редкой и искренней. Это было не просто вежлиое согласие, а молчаливое признание, что он поддержит эту вылазку.

— Значит, придется идти, — сказал он, его голос потерял ледяную хрипоту, став всего лишь ровным и немного усталым. — Чтобы ягнята не разбежались.

— На том и порешим, — уголок губ Райана дрогнул в ответ, и он коротко кивнул.

И только тогда Джейсон обернулся к Ризу. Его лицо снова стало непроницаемой маской, но во взгляде, скользнувшем по лицу друга, читалась сложная смесь вызова и смутного стыда. Приглашение прозвучало как формальность, это единственное, что он смог сказать:

— Идем, Риз?

И, не дожидаясь ответа, он развернулся и пошел к выходу за Райаном, чувствуя взгляд Риза — он надеялся, ревнивый. Вечер обещал быть долгим.Мысль о выпивке, обычно чуждая ему, теперь манила как единственный способ утопить в дымной мгле бара все спутанные мысли, страх за жизнь Риза, собственный предательский вопрос, и признание собственных чувств.

Отредактировано Elias Grave (9 октября 02:06)

Подпись автора

♦ Before and after you ♦ Beauty in blood

Привести себя в порядок перед выходом в город оказалось задачей куда более сложной, чем подготовка к ночной зачистке. Снаряжение и тренировочная роба были отброшены сразу: они пахли пылью, потом и войной, а не вечером свободы. После душа, смывшего с него и физическое напряжение, и налипший стыд, Джейсон долго стоял перед своим скудным гардеробом. В итоге выбор пал на простые темные джинсы и чистую, тщательно выглаженную серую футболку. Просто. Удобно. Ничего лишнего, что могло бы выдать бурю, бушевавшую у него внутри.

Риза все не было, и, не дождавшись, Джейсон одним из первых вышел к микроавтобусу и занял свое привычное место у окна, погрузившись в созерцание гаснущего за монастырской стеной неба. Вскоре салон наполнился шумом и смехом, а рядом с ним тяжело рухнул Райан. Джейсон лишь коротко кивнул, но тут же почувствовал знакомое приближение: то самое, что заставляло воздух сгущаться.

И вот Риз уже навис над ними, натянутый как тетива, его слова прозвучали резко:

—  Свали с моего места.

Джейсон почти не удивился. Огненный характер Риза был такой же неотъемлемой частью их жизни, как и тренировки. Он лишь слегка пожал плечами, бросая Райану безмолвный взгляд, полный привычного смирения: Извини. С этим ничего не поделаешь.

Но то, что последовало дальше, выбило почву из-под ног. Риз не просто сел на освободившееся место. Он взял его руку, решительно, без тени сомнения и поднес к своим губам. Прикосновение его губ к тыльной стороне ладони обожгло кожу, словно капля раскаленного металла. Это был не просто жест. Это была демонстрация. И самое ужасное было в том, что его собственное тело отреагировало мгновенно: предательская волна жара, побежавшие по спине мурашки. Внутри все сжалось от осознания: Риз обладал над ним какой-то необъяснимой, почти магической властью, включая и выключая его с помощью одного прикосновения.

Райан, отступивший на безопасное расстояние, пробормотал что-то насчет прилюдных поцелуев в баре. И тут, чтобы скрыть собственное смятение, чтобы вернуть себе хоть тень контроля, Джейсон нашел выход в иронии. Он медленно перевел взгляд с руки, все еще зажатой в ладони Риза, на Райана, и его голос прозвучал ровно, с легкой насмешкой:

— Тебе стоит присмотреться к нему повнимательнее, — кивнул он в сторону Риза. — Кажется, роли поменялись. Теперь он тут главный волк. А мы все — всего лишь кучка послушных ягнят.

Салон взорвался смехом. Шутка, брошенная в сердцах Райаном, вернулась обратно, и братья оценили ее. Но Джейсон не смотрел на них. Его взгляд был прикован к Ризу. Он впился в его глаза, пытаясь сквозь блеск торжества и дерзкой ухмылки разглядеть то, что скрывалось на дне. Что стояло за этим внезапным публичным жестом? Вызов? Отчаяние? Или то самое признание, которого он сам так боялся?

И тут губы Риза вновь приблизились к его уху, шепот прокатился по коже, вызывая новые мурашки:

— Кажется, мы вычислили одного!

Но Джейсон едва слышал слова. Его разум был полностью захвачен физическим откликом собственного тела на близость этого человека. Внутренний аналитик, обычно холодный и расчетливый, молчал. Оставался только шум крови в висках и огонь, разлитый по венам. Он проигрывал эту битву, и самая пугающая часть заключалась в том, что ему начало это нравиться.

Оставшийся путь до бара Джейсон провел почти в полном молчании. Он смотрел в тонированное стекло, на убегающие в темноту огни города, и лишь изредка вставлял в общий разговор короткие, односложные реплики. Его взгляд раз за разом непроизвольно возвращался к Ризу, сидевшему рядом, к его руке, все еще лежавшей на его колене — властно и бесцеремонно.

Его ум, отточенный для тактики и контроля, теперь был вынужден заниматься несвойственным ему работой — копаться в хаосе собственных чувств. И это сводило с ума. На тренировках, в бою, в долгих часах патрулирования ему некогда было об этом думать. Вся его жизнь была расписана по полочкам: долг, дисциплина, выживание. А всё свое скудное свободное время, все мысли, которые не были заняты миссией, он по умолчанию посвящал ему. Ризу.

Было ли это временным помутнением рассудка? — в отчаянии спрашивал он себя. Следствием стресса и вечного напряжения? В конце концов, физическая близость в Ордене была под строжайшим запретом, грехом и слабостью. Может, его тело, изнуренное годами подавления, просто бунтовало? И выбрало для этого бунта единственного человека, которому он доверял безгранично, чье присутствие было единственным источником чего-то, отдаленно напоминающего тепло?

Бред, — отрезал он сам себя, чувствуя, как по спине пробегают мурашки от простого воспоминания о прикосновении губ Риза к его коже. Этот аргумент разбивался о простой, физиологический факт: его реакция была слишком избирательной, слишком мощной. Слишком... желанной.

Микроавтобус, наконец, остановился, прервав напряженную тишину, установившуюся между ними после шепота Риза. Дверь со скрипом отъехала, и в салон ворвался вечерний воздух Буллхед-Сити — густой, прогретый за день асфальт, сладковатый дымок от ближайшего гриля и едва уловимый, пыльный запах пустыни, которую ночь еще не успела как следует остудить.

Бар «Пересохший кактус» оказался именно таким, как его описывали: низкое, приземистое здание из потемневшего от времени дерева, с неоновой вывеской, на которой мигал унылый кактус с усами. Из-за тяжелой двери доносились приглушенные аккорды кантри-музыки, смех и гул голосов. Рядом на обочине толпились байкеры, чьи мотоциклы выстроились в ровный, блестящий ряд. Воздух здесь был другим — не стерильным, как в монастыре, и не пыльным, как в тренировочном зале. Он был живым, пропахшим свободой, пивом и человеческими страстями.

Джейсон вышел последним, позволив шумной ватаге охотников влиться в оживленную толпу у входа. Он на мгновение задержался, делая вид, что поправляет рукав футболки, и украдкой вдохнул этот чужой, но манящий воздух. Здесь, под этим тусклым небом, в этом царстве простых человеческих радостей, его собственная внутренняя война казалась одновременно и неуместной, и еще более острой. Каждая нервная клетка на его коже все еще помнила прикосновение Риза, а в ушах стоял эхо его шепота. Этот вечер был ловушкой, и он шагнул в нее добровольно, чувствуя, как привычный контроль ускользает сквозь пальцы, словно песок пустыни, прогретый солнцем.

Подпись автора

♦ Before and after you ♦ Beauty in blood

Пока Риз скрылся в баре, Джейсон на мгновение задержался у микроавтобуса. Его взгляд, привыкший оценивать угрозы и тактические преимущества, на этот раз привлекло нечто иное.

Его взгляд упал на них. Байки. Выстроившись в ровный, блестящий ряд, они стояли как зачарованные железные кони. Его ноги сами понесли его вдоль этого хромированного строя. Он, чьи пальцы привыкли оценивать вес и баланс клинка, теперь почти бессознательно потянулся к полированному бензобаку, но остановился в сантиметре от поверхности, не решаясь коснуться.

Это была не просто техника. Это была сила, закованная в сталь. Агрессивный изгиб руля, мощные вилки, идеально натянутая цепь — в каждой детали читалась дикая, необузданная энергия, обещавшая не транспорт, а освобождение. Скорость. И свободу. Две вещи, абсолютно недоступные в его мире, расписанном по минутам уставами и дисциплиной.

Впервые за долгие годы что-то потянуло его сильнее, чем новый клинок или модификация оружия. Возникло странное, почти первобытное желание... обхватить ладонями руль, вдохнуть запах бензина и горячего масла, почувствовать, как сталь вибрирует под ним, оживая. Не прочь бы попробовать, — мелькнула в голове пьянящая мысль, и она захватывала дух.

Он с силой выдохнул, отрываясь от этого гипнотизирующего зрелища, и направился к двери бара. Войдя внутрь, его на мгновение оглушила волна звуков. Его аналитический ум на автопилоте отметил планировку бара: два запасных выхода, скопление потенциально агрессивных посетителей у бильярда, ближайший к их столу коридор, предположительно ведущий в туалеты. Но все эти тактические данные тонули в гуле голосов, музыке и густом воздухе, пропахшем пивом и жареным мясом.

Его взгляд мгновенно нашел Риза. Тот уже сидел за столом, выбрав место у стены, и взглядом пригласил его сесть рядом. Джейсон молча опустился на стул, и тут же почувствовал, как бедро Риза намеренно, почти вызывающе, прижалось к его ноге. Этот простой контакт послал по его телу разряд, от которого в очередной раз перехватило дыхание.

Райан, как тень, возник с другой стороны, его плечо коснулось плеча Джейсона. И тут же он увидел, как изменилось лицо Риза — легкая тень пробежала по его глазам, губы сжались. Риз погрузился в меню, но Джейсон видел — он не читал, а просто прятал напряжение.

— Джей, помнишь ту историю с бомжом в канализации? Мы тогда чуть не обосрались от страха! — Райан наклонился, его шепот, горьковатый от пива, был предназначен только для Джейсона. А затем, еще тише, с хищной интонацией, добавил. — Хочешь, я докажу тебе одну вещь? Твой пылкий блондинчик... сходит по тебе с ума…

Слова повисли в воздухе, острые и ядовитые. Время для Джейсона не остановилось — оно замедлилось, растянулось, наполнившись гулом собственной крови в висках, будто океанский прилив накрыл его с головой. Он чувствовал себя рыбой, выброшенной на берег, беспомощной и задыхающейся. Его взгляд, будто против его воли, метнулся к Ризу. Тот сидел, уткнувшись в меню, но Джейсон видел... его плечи были неестественно напряжены, а пальцы, сжимавшие пластиковую обложку, побелели в суставах. Это правда? — пронеслось в его голове вопреки всем внутренним запретам. Этот вопрос был опаснее любого клинка.

Мысли накатывали, как волны, одна за другой, тяжелые и бесконечные. Было бы проще, как всегда, затолкать это подальше, в самый темный угол сознания. Запретить себе даже думать об этом. Сдерживаться, как он делал все эти годы. Но теперь семя было брошено, и оно прорастало мучительными догадками.

Он наблюдал за Ризом, за его попыткой влиться в общее веселье, и каждое его движение, каждая тень эмоции на его лице виделись Джейсону в новом, ослепительном свете. Эта нарочитая непринужденность, этот залпом выпитый бокал пива, поддавшись на провокацию Стива… Это же не просто братский жест... Это нервы. Это напряжение. Его напряжение. Из-за него.

— Давайте выпьем, — подхватил Райан, вырывая Джейсона из шторма мыслей, и, повернувшись к нему, с улыбкой добавил тише. — А с тобой на брудершафт.

Их руки сплелись, и стаканы наполовину опустели. В эти несколько секунд, пока Райан наклонялся, мир для Джейсона сузился до маленькой точки. Он не думал ни о чем.

Время словно замедлилось. Секунда длилась бесконечно. Его взгляд, будто на прицеле, был прикован к лицу друга. И он увидел. Увидел, как взгляд Риза, скользнувший в их сторону, застыл. Как его глаза, всегда такие живые, расширились, уловив движение Райана, его наклон. В них не было вопроса. В них было чистое, животное предчувствие удара.

И прежде чем Джейсон успел что-то понять или среагировать на это осознание в глазах Риза, Райан обхватил Джейсона за шею, и поцеловал его в губы. Мир для Джейсона не просто остановился. Он перевернулся. Он не чувствовал ничего, кроме леденящего онемения, расползающегося от чужих губ. Они были жесткими, настойчивыми и абсолютно пустыми. В них не было ни искры, ни того тока, что пробегал по коже от малейшего взгляда Риза.

И тогда его сознание, заторможенное шоком, наконец, пронзила единственная, огненная вспышка. Он отстранился и посмотрел на Риза. Он видел, как тот замирает, как кровь отливает от его лица, оставляя мертвенную бледность. Он видел, как его пальцы сжимаются в кулаки. В глазах Риза, всегда таких живых и ясных, он увидел не просто шок или ревность. Он увидел боль. Острую, животную, почти физическую рану. И эту рану нанес он. Своим бездействием. Своим позволением этому циничному эксперименту произойти.

— Пойду вызывать пожарных, вдруг они сейчас воспламенятся, — прозвучал голос Риза, но Джейсон уже почти не слышал его за гулом в собственной голове.

Охотники за столом громыхнули смехом, а Риз направился к барной стойке.

Джейсон смотрел, как он уходит, как его фигура растворяется в самых темных углах, и ощутил в груди ледяную пустоту. Это была не ревность. Это было осознание катастрофы, в которой он был не жертвой, а соучастником. Он только что позволил разрушить хрупкое, невысказанное что-то, что годами зрело между ними. Он видел, как Риз просит у бармена телефон, как набирает номер, как его плечи напрягаются все сильнее с каждым гудком.
Риз положил трубку, пробормотал что-то бармену, а потом прошёл мимо их стола, на выход. Какая-то девушка преградила ему путь, но он с вежливой улыбкой прошел мимо и вышел на улицу.

Не думая, почти не дыша, Джейсон поднялся.

— Душно, — коротко бросил он в пространство и направился к выходу, оставляя за спиной недоуменные взгляды.

Дверь бара захлопнулась за ним, отсекая шум и гул. Первый глоток ночного воздуха обжег легкие, как чистый кислород. Он сделал еще один, глубокий и жадный, пытаясь вытеснить из себя остатки того удушья, что сковало грудь внутри.

И именно тогда он почувствовал это... странную, ни с чем не сравнимую боль. Не острую, как от раны, и не тупую, как от ушиба. Она была глубже, щемящей, будто в самой середине груди у него вырвали что-то жизненно важное. Он никогда раньше не испытывал ничего подобного. Это была не физическая травма. Это была боль от осознания, от стыда, от страха.

Его взгляд тут же нашел Риза. Тот стоял поодаль, куря с каким-то байкером, его плечи были напряжены, а профиль казался заостренным от внутренней бури.

И инстинкт, выточенный годами выживания, сработал мгновенно. Он не шагнул вперед. Наоборот, он отступил. Бесшумно, как тень, он слился с глубокой темнотой у стены бара, скрывшись от лучей уличного фонаря и ,что было главным, от взгляда Риза. Он стал призраком, наблюдателем, как и в кошмарах, которые преследовали его. Только теперь он прятался не от демонов, а от единственного человека, который имел над ним власть.

Подойти? Нет. Мысль об этом вызывала леденящий ужас. Он только что видел, какая боль отразилась в глазах Риза. Боль, причиной которой был он. Что он мог сказать? Какие слова могли бы это исправить? Он, чьим языком было молчание и действие, был парализован.

Он оттолкнет.

Эта мысль прозвучала в его сознании с абсолютной, неоспоримой ясностью. И она была страшнее любой угрозы со стороны Габриэль. Быть оттолкнутым Ризом — это означало потерять последнюю точку опоры, вернуться в ледяную пустоту, из которой он когда-то его вытащил. И он не мог этим рискнуть. Не сейчас. Не здесь, на виду у всех, когда его собственная броня была так безжалостно сорвана.

Он стоял в тени, не дыша, и смотрел. Смотрел, как дрожат пальцы Риза, прикуривая сигарету. Смотрел, как он кашляет, и это вызывало в его собственной груди новый виток той странной, душевной боли. Каждый нерв в его теле был натянут до предела, превратив его в живую струну, готовую лопнуть от малейшего прикосновения. Воздух, который должен был принести облегчение, казался густым и враждебным, каждый звук — скрежетом по его напряженным нервам.

И тогда, сквозь шум в собственной голове, он услышал его. Голос. Чистый, холодный и сладкий, как лед.

«Слабак, — прошептал он в его сознании, и это был голос Габриэль. — Смотри, как ты дрожишь из-за этого мальчишки… Ты размяк... Посмотри, что он сделал с тобой. Я предупреждала. Я приду за ним. И когда я перережу ему горло, ты будешь смотреть…».

Голос был так ярок, так реален, что он инстинктивно сжал кулаки, его взгляд заострился, выискивая угрозу в каждом движении тени. Его мир сузился до поля боя. Каждый незнакомец был потенциальным врагом. Каждый жест — возможной атакой.

И его взгляд, сканирующий пространство, выхватил движение. Один из байкеров, тот самый, что стоял с Ризом, небрежно опустил руку в задний карман своих потертых джинсов. Свет уличного фонаря скользнул по металлическому предмету, который тот извлек. Вспышка. Блеск. Свист в ушах.

Мозг Джейсона, отточенный годами паранойи и выживания, выдал мгновенный, неоспоримый вердикт: Клинок.

Он не видел, что это было. Он видел угрозу. Угрозу жизни Риза.

Время для него перестало существовать. Он не думал. Его тело среагировало само — бесшумный, стремительный бросок из тени. Он не был замечен, пока уже не оказался вплотную к байкеру, его левая рука впилась в его плечо, а правая прижала к его шее холодное лезвие маленького складного ножа, который он пронес с собой вопреки всем просьбам оставить оружие. Острота стали была утешительно реальной в его руке.

— Шевельнешься, перережу глотку, — его голос был низким, ровным и абсолютно ледяным, без единой нотки эмоций. В нем звучала лишь голая, смертоносная правда.

Байкер застыл, его глаза округлились от шока.

— Эй, приятель, полегче! — байкер попытался отстраниться, но лезвие лишь сильнее впилось в кожу.

— Что у тебя в руке? — потребовал Джейсон, его взгляд был прикован к сжатому кулаку байкера.

— Да ничего! Черт, смотри сам, псих!

Мужчина медленно, очень осторожно разжал пальцы. На его ладони лежала не бритва и не заточка. Лежала маленькая резиновая свинка-пищалка, ярко-розовая и нелепая.

— Хотел твоего друга разыграть… — пробормотал байкер, глядя на Риза. — Думал, пискну, напугаю…

Наступила тишина. Напряжение спало, оставив после себя лишь гнетущее чувство неловкости и обнаженный, иррациональный страх Джейсона. Он медленно опустил нож, отступив на шаг. Его рука задрожала, и от неловкости он спрятал её в тень.

Он видел блестящую игрушку в руке байкера, и она казалась ему самым страшным обвинением. Его демоны были настолько реальны, что заставляли его видеть угрозу в детской забаве. И в этот момент он понял, что его истинный враг был не снаружи. Он был внутри. И он был неизлечим.

— Почему ты ушёл один... — он сделал паузу, его взгляд блуждал по лицу Риза, ища ответа, которого боялся. — ...и ничего не сказал? — это прозвучало уже не как обвинение, а как признание собственной растерянности перед этой внезапной пропастью между ними.

Подпись автора

♦ Before and after you ♦ Beauty in blood

Пока Риз говорил, мир для Джейсона снова замедлил свой бег. Он слушал. Слушал не только слова об отце, о звонке, о странном предупреждении. Он слушал тихий трепет в его голосе, смотрел, как тень настоящей, не наигранной тревоги ложится на его знакомые черты. И сквозь гул собственной крови, сквозь остатки адреналина от стычек  и с Райаном, и с байкером,  до него наконец-то стала доходить простая и ужасная истина.

Он боится. По-настоящему.

А он? Он был так поглощен игрой в свои чувства, этим сладким и горьким ядом, что разлился по его жилам. Он примерял на себя роль объекта обожания, рефлексировал над взглядом и словами Райана, позволяя тому запудрить себе мозги дешевой провокацией. Он позволил себе на несколько часов забыться, расслабиться, утонуть в океане собственных сомнений и желаний. И пока он барахтался в этих волнах, Риз стоял на берегу один, сжимая в руках камень тревоги.

Это осознание обожгло его изнутри, как прикосновение раскаленного металла к голой коже. Холодное, безжалостное, проникающее глубже любой физической раны. Это была не ярость. Это было гнетущее, всепоглощающее разочарование в самом себе. Слепец. Габриэль когда-то выковала его идеальным орудием бдительности, а он позволил лезвию своего разума затупиться о призрачный шепот собственного сердца. «Слабак…» — отозвалось в глубинах памяти, и знакомый ледяной голос пронзил его сознание, заставив сжаться от стыда.

И снова это… Снова реальность сдвигается, заставляя ветер дуть в другую сторону.

— Я хотел стащить ключи от харлея этого байкера и вернуться в монастырь один. Тебе не сказал, потому что не хотел отвлекать от... увлекательной беседы с Райаном.

Его взгляд, тяжелый и пристальный, не отрывался от Риза. Он видел его боль, его страх, его ожидание. И все слова, которые он мог бы сказать, показались ему прахом — ненужным, ничтожным шумом. Просьбы о прощении, объяснения, клятвы — все это было языком другого мира, мира, в котором Джейсон не умел существовать.

— Скажу тебе прямо, Джейсон, — слова повисли в воздухе, наливаясь свинцовой тяжестью и сжимая все внутри него в тугой, болезненный узел. — …выбирай. Я или он.

Вызов, ультиматум, отчаянная мольба, скрытая за показной бравадой. Джейсон видел румянец на щеках, чувствовал исходящий от него жар. Весь этот вечер, вся боль, весь стыд, вся эта невыносимая, сладкая агония — все это сжалось в один кристально ясный момент.

Он не сказал ни слова. Слова были бесполезны. Они были шумом, который только мешал.

Его рука, та самая, что несколько минут назад сжимала рукоять ножа, поднялась. Медленно, почти с нерешительностью, что была ему совершенно несвойственна. Но в его глазах не было ни капли сомнения. Только та самая тяжелая, пронзительная ясность, что заставила его выйти из бара.

Он не обнял Риза. Не притянул его к себе. Кончики его пальцев коснулись щеки — легкое, почти эфемерное прикосновение, от которого, как показалось Джейсону, Риз застыл и резко, обжигающе выдохнул. Пальцы Джейсона были прохладными, и их касание стало резким контрастом пылающей коже Риза.

И тогда он наклонился.

Это не был стремительный, жадный поцелуй. Это было нечто иное. Медленное, целенаправленное, почти ритуальное сближение. Он дал Ризу каждую долю секунды, чтобы отстраниться, чтобы отказаться или отвернуться. Но Риз ничего не делал. Джейсон не отводил взгляда от его глаз, жаждя впитать и прочесть каждую, даже самую мимолетную, эмоцию.

Расстояние между ними наконец испарилось. Рука сама собой вплелась в волосы Риза. Неужели они всегда были такими шелковистыми? Возврата не было. Джейсон не собирался отступать.

Его губы коснулись губ Риза. Сначала это было просто прикосновение — сухое, замкнутое, испытание. Он почувствовал вкус сигаретного дыма и пива на его губах. И это ощущение, что его не останавливают, стало последней каплей, срывающей все стоп—краны.

Вся плотина, все годы молчания и отрицания, рухнули в одно мгновение.

Его губы разомкнулись, и поцелуй стал глубже. Это все еще не была страсть в ее бурном, хаотичном понимании. Это была потребность. Глубокая, животная, отчаянная потребность в подтверждении, в прощении, в принадлежности. Это был поцелуй как акт капитуляции и завоевания одновременно. Он вкладывал в него всю ту боль, что сковала его грудь, весь страх потерять его, все то невысказанное, что годами копилось в пространстве между ними.

Одной рукой он все так же впивался в его волосы, пальцами вплетаясь в пряди у виска, а другая нашла его руку и сжала ее с такой силой, что, казалось, кости вот-вот хрустнут. Он не целовал его. Он причащался им. И в этом поцелуе не было ни капли просьбы. Звучало безмолвное, неоспоримое заявление: «Ты мой. И навеки мой».

Он оторвался так же внезапно, как и начал. Его дыхание оставалось ровным, но в глазах, темных и бездонных, бушевала буря, которую был способен видеть лишь Риз. Он не отступал. Он лишь вглядывался в его лицо сквозь полуопущенные ресницы, все еще удерживая его в своих руках, его взгляд был вопрошающим и в то же время опьяненным от пережитого, желанного поцелуя. Только чистая, отточенная решимость. Он все еще держал его голову в своей ладони, не позволяя реальности снова ворваться между ними.

— Мы возвращаемся, — его голос прозвучал тихо, но с той негнущейся сталью, что не оставляла места для сомнений. — Сейчас.

Только тогда его рука опустилась. И словно продолжая одно плавное движение, его пальцы скользнули в карман его собственных джинсов. Он разжал кулак. На его ладони, холодно блеснув в свете фонаря, лежали ключи от мощного «Харлея».

— Я взял их, когда приставлял нож к его горлу, — пояснил он ровным тоном, отвечая на немой вопрос во взгляде Риза. Его глаза были чисты от всякой бравады. Это был простой отчет о выполненной задаче. Тактическая необходимость.

— Так… На всякий случай.

Подпись автора

♦ Before and after you ♦ Beauty in blood

— Да... Давай сбежим отсюда.

В его голосе Джейсон не почувствовал страха — лишь азарт, тот самый, что зажигал в его глазах знакомый огонь. И этот огонь стал последним подтверждением — его поступок был не ошибкой. Это было начало их очередной личной миссии.

— Чёрт, Джейсон, ты же умеешь водить мотоцикл? Потому что я — нет.

Вопрос повис в воздухе. Нет. Он не умел. Он никогда не сидел за рулем ничего, кроме бронированного микроавтобуса Ордена. Но сейчас, глядя на эту блестящую машину, чувствуя тяжесть ключей в своей ладони и жар Риза рядом, он знал — другого выхода нет.

— Нет, — его голос прозвучал ровно, без тени сомнения. — Но инструкцию прочёл дважды год назад. Разберусь.

Он не улыбнулся. Это была простая констатация факта. Для него мир делился на «не знаю» и «сделаю». Третьего не дано. Художественной литературой Джейсон не увлекался. Считал её бесполезной тратой времени, игрой воображения, к которой его разум, отточенный для выживания, не был предрасположен. Но инструкции... Он мог часами изучать устройства, механизмы, тактильные свойства стали. Логика шестеренок и принципы работы двигателя — чтение об этом его успокаивало.

Мотоциклы занимали в этом ряду особое место. Они были иконой его воображения, редким проблеском чего-то, что граничило с желанием. Не необходимостью, не долгом — чистым, почти запретным «хочу». Он никогда не признался бы в этом вслух, но в тишине библиотеки он проводил время не только за тактическими схемами. Он знал принцип работы, расположение основных узлов, методы экстренного торможения. Теоретически. Теперь предстояло проверить теорию на практике.

Он подошёл к харлею и изящно провел пальцами по металлу, плавно обхватывая руль и вспоминая в голове порядок действий: Сцепление. Тормоз. Зажигание. Ничего сложного.

— Подожди, — шикнул Риз. — Если они услышат рёв мотора, то ринутся в погоню. Надо избавиться от них... Я сейчас.

Джейсон кивнул, его взгляд аналитически скользнул по группе мужчин. Он уже оценил их численность, телосложение, потенциальную угрозу. План Риза был рискованным, но прямая конфронтация с шестью опытными бойцами была еще рискованнее. Он наблюдал, как Риз уходит, его спина была прямой, а шаг — уверенным. И в этот момент Джейсон понял нечто важное: он доверял ему. Не просто как боевому товарищу, а как части себя. Он доверял ему свою жизнь и свою спину безоговорочно.

Пока Риз отвлекал байкеров, Джейсон вскочил в седло. Его пальцы на ощупь находили рычаги, кнопки. Мозг работал с холодной скоростью компьютера, сопоставляя увиденное ранее в книгах с тактильными ощущениями. Он не умел это делать, но он понимал механизм. Понимал физику, баланс, управление. Этого должно было хватить.

Внезапно Риз вернулся, запыхавшийся, и сунул ему в руки шлем. Пластик был холодным и чужим. Он никогда не носил ничего подобного — в Ордене не было предусмотрено таких средств защиты. Но этот аксессуар был логичным. Он натянул тонированный шлем на голову, и мир сузился, звуки стали приглушенными, собственное дыхание — громким.

Потом Риз вскочил сзади, его руки обхватили Джейсона за торс. И это было... иначе. Совсем иначе. Они стояли спиной к спине в бесчисленных спаррингах, их плечи касались в тесном транспорте, но так... так близко он его никогда не чувствовал. Всей линией спины, каждым мускулом. Он чувствовал, как грудная клетка Риза прижимается к его позвоночнику с каждым вдохом, как его бедра смыкаются с его бедрами. Это не было похоже на боевой захват. Эта близость, вместо того чтобы вызвать привычное желание отстраниться, породила странное чувство необходимости. Так и должно было быть.

— Валим! — скомандовал Риз, и в его голосе, приглушенном шлемом, снова зазвенел тот самый азарт.

Джейсон повернул ключ. Мотор рыкнул — низкий, яростный звук, который отдался в его костях. Он почувствовал, как Риз инстинктивно прижался к нему сильнее, и это странное чувство защищенности, ответственности за другого человека, ударило в него с новой силой.

Он бросил последний взгляд на дверь бара через затемненное стекло шлема, оценил дистанцию, отпустил сцепление и плавно добавил газу. Мотоцикл рванул с места, и мир за стеклом шлема превратился в размытую полосу огней и теней.

Ветер, не встречая преград, бил в пластик шлема, пытаясь выстудить тело до костей. Курток не было, и холод проникал сквозь тонкую ткань футболки, заставляя мышцы напрягаться. Но спина, к которой намертво прижимался Риз, оставалась островком жара, якорем в этом безумном полете.

Джейсон вел мотоцикл с неестественной для новичка уверенностью. Он знал правила — изучал их когда-то досконально, как и всё, что могло пригодиться для выживания. Но сейчас он нарочно нарушал их, резал повороты, обгонял на слепых участках. Впервые в жизни он ощущал не последствия нарушения приказа, а свободу действия. Каждый рискованный маневр был его личным выбором.

Он ловко лавировал между машинами, чьи фары слепили его через стекло шлема. Встречные автомобили сигналили, возмущенные его дерзостью, но он лишь наклонялся в нужную сторону, чувствуя, как мотоцикл послушно следует за движением его тела. Длинная светящаяся лента дороги впереди ловила отсветы фонарей, убегая в ночь. Городские огни Буллхед-Сити мелькали по сторонам, сменяясь темнотой пустыни, и только одинокий луч фары мотоцикла тыкался вперед, выхватывая из мрака куски асфальта и придорожные кактусы.

И вот она показалась впереди — монастырская стена, темный силуэт на фоне чуть более светлого неба. Церковь. Их дом. Их ловушка.

Он сбросил скорость, заворачивая на знакомую грунтовую дорогу. Мотор заурчал тише, и в наступившей относительной тишине его горло внезапно сжалось. Не от холода. От знакомого, тупого страха. По спине, поверх ледяной кожи, пробежали мурашки — не от ветра, а от чувства чужого, враждебного присутствия. Оно витало в воздухе, густом и неподвижном, вступая в жуткий контраст с только что пережитым ветреным адреналином.

Мотоцикл, послушный его воле, замер у самых ворот, затихший и почти невидимый в глубокой тени от стены. Гул мотора сменился оглушительной, звенящей тишиной. Воздух здесь был другим — не подвижным и свежим, как в пустыне, а тяжелым, словно в склепе. Он вязким одеялом окутывал монастырь, и каждый его глоток обжигал легкие не холодом, а предчувствием.

Риз тут же спрыгнул с сиденья, сдернув шлем. Джейсон увидел его лицо, освещенное бледным лунным светом — оно было живым, полным адреналинового задора и решимости.

— Слишком тихо, — прошептал Джейсон, и в его шепоте читалась не тревога, а сосредоточенность охотника, вышедшего на тропу. Он сделал шаг к воротам.

В этот миг ледяная рука сжала внутренности Джейсона. Не страх за себя. Это было нечто иное, первобытное и всепоглощающее — ужас. Чистый, неразбавленный, леденящий душу ужас. Он знал. Он чувствовал это нутром, каждой заточенной ею же клеткой своего существа. Она была здесь. Ждала. И если Риз переступит этот порог, он окажется в пасти хищницы. Она пришла не для пустых угроз. Ее план, ее «великий замысел», вступал в новую стадию. И Риз мог стать частью этого плана.

Мысли, обычно кристально ясные и выстроенные в логическую цепь, метались в панике, как пойманные в ловушку птицы. Уехать. Схватить его, развернуть этот проклятый байк и мчать прочь, в ночь, в пустыню, куда угодно. Но это была детская фантазия. Побег был иллюзией. Она нашла их здесь сейчас, найдет и снова. Ее сети были раскинуты слишком широко.

Единственный путь — вперед. Через нее.

Его взгляд, тяжелый и затемненный, упал на спину Риза, уже подходящего к калитке. И в этот миг родился план. Холодный, безжалостный и единственно верный. Он не мог позволить Ризу войти первым. Он должен был встретить ее один. Принять удар на себя. Стать щитом, каким и был рожден. Но не для ее мести, а для его спасения.

Его тело среагировало раньше, чем сознание успело оформить мысль в слова. Он бесшумно сошел с мотоцикла, его движения были плавными, лишенными суеты.

— Риз.

Тот обернулся. Его глаза, все еще полные огня от их безумной поездки, вопросительно смотрели на него. Джейсон подошел вплотную, сокращая дистанцию до нуля. Воздух снова сгустился, но теперь не от страха, а от сосредоточенной, стальной воли.

— Иди первым, я прикрою сзади, — тихо произнес Джейсон, его голос был низким и ровным, без единой трещинки. Он положил руку на плечо Риза, чуть сжимая мягко, и неумолимо пропустил вперед, занимая позицию позади. Стандартная тактика при проходе в неразведанное помещение. Первый входит, второй прикрывает. Логично. Безопасно. Ложь.

Отредактировано Elias Grave (13 октября 01:20)

Подпись автора

♦ Before and after you ♦ Beauty in blood

Риз доверился Джейсону, как тот и предполагал, безоговорочно.  Он наблюдал за ним, за напряженными мышцами его спины под тонкой тканью футболки. Он видел его - живого, горчего, своего. И этот образ стал последним аргументом, вытеснившим все сомнения.

Его собственная рука скользнула в карман джинсов, где лежал не только ключ от украденного байка. Пальцы нашли гладкую, холодную рукоять тактильного ножа. Но он собирался использовать не его.

Ни одного огонька в окнах. Ни одного звука, кроме их дыхания. Сейчас.

Он сделал бесшумный шаг вперед, его тень накрыла Риза. Пальцы сжались в кулак, уже рассчитав траекторию. Мускулы напряглись для короткого, сокрушительного движения.

В тот миг, когда его пальцы сжались для точного, отключающего удара, словно ниоткуда донеслось нечто. Не звук. Не движение. Присутствие. Оно прокатилось по округе ледяной волной, коснувшись его разума знакомым отравляющим прикосновением. Шепот, существовавший лишь в его сознании, прошелестел, парализуя волю: «Не смей…»

Его рука, занесенная для предательского, но спасительного удара, замерла в сантиметре от шеи Риза. Мускулы свело мучительной судорогой от невыполненного действия. Он не смог. Физически не смог. Ее запрет был сильнее его собственной воли, сильнее страха, сильнее даже этого нового, всепоглощающего чувства, что звало его к защите. Он был марионеткой, и кукловод дернул за нить.

Дерьмо...

Он стоял, парализованный, чувствуя, как ее торжествующая улыбка, невидимая, жжет его изнутри. Риз шагнул вперёд, входя в дверь монастыря, окончательно не позволяя плану осуществиться.

Джейсону ничего не оставалось, кроме как пойти следом. Когда они миновали коридор, голос Виктора, грубый и реальный, ворвался в тишину. Луч фонаря вырвал их из темноты. Джейсон стоял неподвижно, его лицо — каменная маска, под которой бушевала ярость. Ярость на себя, на свою слабость, на нее. И на этого человека с фонарем, из-за которого, он знал, всё это происходило.

Он. Все это из-за него. Логика, холодная и неумолимая, выстраивалась в его голове. Габриэль, ее месть, ее ярость — все это было обращено на Виктора Ван де Кампа. Риз был лишь частью плана, разменной монетой.

Он наблюдал, как Риз бросается вперед, заслоняя его, слышал его голос, полный облегчения и вины. Каждый звук, каждый жест в его защиту вонзался в Джейсона ножом. Он не заслуживал этого.

— И ты за ним поплёлся? Не устал получать наказания за проделки моего сына?

Взгляд Виктора, тяжелый и оценивающий, скользнул по нему. Джейсон не отвел глаз. Внутри все замерло, превратившись в лед. Зрачки сузились, взгляд наполнился немым обвинением. Этот человек был причиной. Корнем всего зла.

И тогда Риз взял его за руку.

Прикосновение было электрическим, жгучим на фоне ледяного бешенства. Пальцы Риза сомкнулись вокруг его ладони. Этот простой, доверчивый жест стал важнее любых слов.

Он не сжал руку в ответ. Но и не отдернул. Теперь каждое прикосновение Риза значило для него все.

— Хватит защищать друга, у него есть своя голова на плечах, — пробасил Виктор. Да. У него была своя голова. И сейчас она была занята одной мыслью: Габриель здесь. Она наблюдает. И Виктор, судя по экипировке, знает, что она близко. Но он не знал всего.

— Хорошо, раз вы оба здесь, надевайте экипировку, будете патрулировать территорию.

Арсенал встретил их стерильной прохладой. Джейсон на автомате облачался в тактический жилет, его пальцы привычно щелкали застежками, проверяли вес подсумков с магазинами. Он взял свой меч — холодная, знакомая тяжесть в руке, продолжение его собственной конечности.Обычно этот ритуал успокаивал, возвращал в четкие рамки боевой готовности. Но сегодня пробивалось что-то чужое, живое и уязвимое. Он был разменной монетой, и ставка — жизнь Риза — человека, единственного, который для него имел значение.

Дверь в арсенал скрипнула, пропуская двоих охотников. Впереди шел коренастый Маркус, его лицо с шрамом через бровь было серьезным. Он коротко кивнул в их сторону, оценивающим взглядом окинув экипировку.

— Янг, Ван де Камп. За мной, — его голос, хриплый от многолетнего курения, не терпел возражений. — Ваш участок — внешний периметр. Держимся кучно, но площадь большая. Разобьемся треугольником. Без самодеятельности. Любое движение — сразу на связь.

Фраза прозвучала как отточенная команда, выученная за годы службы. Четко, без лишних слов, оставляя место только для действия. Он протянул им компактные рации с наушниками-вкладышами. Технологии были примитивны, но для связи в пределах квартала хватало.

Джейсон молча взял устройство, вставляя наушник. Новый план, холодный и ясный, кристаллизовался в сознании. Улица, открытое пространство...

Они вышли в ночь. Ее присутствие витало в воздухе, густое и тягучее. Джейсон не видел ее в темноте переулков, но чувствовал кожей — каждый нерв тянулся вверх. Она была где-то над ними. Наблюдала. Сверху. Ее беззвучный зов впивался в сознание, как раскаленные иглы, пытаясь парализовать волю.

Они двигались, прочесывая переулки. Джейсон шел чуть позади, его взгляд скользил по архитектуре. По водосточным трубам, карнизам, уступам. Лестница на соседнем здании вела на крышу. А оттуда... прямо к ней.

— Держитесь правее, я пройду по левому флангу, — голос Маркуса прозвучал в наушнике. — Ван де Камп, остаешься в центре. Ничего не предпринимать без команды.

Идеально.

— Понял, — коротко бросил Джейсон в микрофон.

Он сделал вид, что смещается в указанном направлении, но, оказавшись в глубокой тени арочного прохода, его тело взметнулось вверх. Пальцы вцепились в шершавый камень, ноги нашли едва заметные выступы. Он двигался с кошачьей грацией, беззвучно и стремительно, используя навыки, которым его научили для убийств. Сегодня они служили другой цели.

Через несколько мгновений он был на крыше. Ветер не менялся, но в воздухе вдруг зародился ледяной поток. Он нес с собой не запах, а сущность. Аромат застывшей лаванды и окислившейся бронзы, тот самый, что преследовал его в кошмарах. Он проникал сквозь ткань одежды прямо в мозг, обжигая его изнутри ледяным огнем.

Она стояла у самого края, спиной к нему, глядя на спящий город, окутанный ночью. Ее силуэт, изящный и невозможный, был вырезан из самой тьмы и лунного сияния. Даже здесь, в этом заброшенном месте, от нее веяло ледяным, безжизненным совершенством.

Джейсон остановился в нескольких шагах, его пальцы бессознательно сжали рукоять меча. Оружие было бесполезно против нее, он знал это. Но оно давало иллюзию контроля.

Первое, что он почувствовал, был не взгляд, а стремительная тень. Удар обрушился на его лицо с такой силой, что мир на миг погас. Хруст в челюсти отозвался огненной болью. Он едва устоял на ногах, опустившись на колено, и теплая струйка крови тут же наполнила рот знакомым медным привкусом.

— Ты заставил меня ждать... — прошипела она, и ее голос обжигал сознание. — Ты забыл свое место. Пора напомнить.

Но хуже боли было другое ощущение — знакомое притупление. Туман наползал на грани его сознания. В ее присутствии ясность ума расплывалась, подчиняясь старой, вбитой в него программе.

Габриэль медленно, с наслаждением, провела пальцем по его окровавленной губе, собрала каплю и поднесла к своим губам. Кончик ее языка, холодный, как мрамор, скользнул по пальцу, смакуя кровь. В ее глазах плясали насмешливые огоньки.

— Все еще мой, — прошептала она, и ее губы изогнулись в надменной улыбке. — Вкус твоей крови... твоей боли... все еще принадлежит мне.

Она приблизилась так близко, что ледяное дыхание коснулось его уха. Шепот был тише шелеста паутины, но каждое слово впивалось в сознание, словно отравленная игла.

— Ты думаешь, он твой спаситель? — яд капал с каждого звука. — Он — твоя гибель, Элиас. Я позволила тебе поиграть в эту жалкую дружбу. Позволила оттаять ровно настолько, чтобы ты узнал вкус настоящей боли. И понял, насколько она делает тебя... слабым.

Последнее слово прозвучало с леденящим презрением. Элиас опустил взгляд, мысленно пытаясь совладать с нарастающей дезориентацией. Что с ним происходило? Разве так было всегда? Почему тело вновь становилось тяжелым и непослушным? Почему сознание тонуло в этом ядовитом тумане?

— Скоро все вернется на круги своя. Ты покинешь это место, и я дам тебе силу, о которой не смел и мечтать. Исполни нашу месть, Элиас. Убей сына Ван де Кампа!

Ее слова должны были парализовать его. Должны были вогнать обратно в омут страха и покорности. Но случилось обратное. Туман в его голове на секунду рассеялся, сожженный внезапной, чистой яростью. Не своей болью, не своим страхом — яростью за него. За Ризa. Эта ярость стала лезвием, рассекшим пелену ее влияния, и на миг к нему вернулась прежняя, стальная ясность ума.

Она потянулась, чтобы провести рукой по его лицу снова, жест, полный мерзкой ласки, утверждающий власть.

— Этого не случится, — процедил он сквозь зубы, сжимая рукоять меча.

И он среагировал. Взмах меча был ослепительно быстр. Но лезвие встретило два ее пальца, сжавших клинок у основания. Удар, способный разрубить кость, был остановлен без усилия.

— О, смотри-ка! — она рассмеялась. — Он кусается!

Она выдавила подобие улыбки, но в глубине ее сознания зародилась капля тревоги. Цепь, сковывавшая его разум, на мгновение ослабла. Почему ее игрушка сопротивляется воле? Откуда эта сила?

Джейсон рванул меч на себя, но он не двигался. Бессилие закипало в нем. Но на этот раз оно кристаллизовалось в холодную, отточенную точность. Он снова начал наступать, разрезая воздух лезвием, заставляя ее отступать... Он ждал.

А потом — лишь насмешливый выдох, и невидимая сила швырнула его в стену. Он врезался в нее спиной, и мир взорвался грохотом осыпающейся черепицы и белой вспышкой боли. Воздух вырвался из легких свистящим хрипом. Что-то хрустнуло внутри — ребро, не меньше. Прежде чем он успел вдохнуть, горло сдавили спазмы, и он отхаркнул на камни теплую, густую кровь.

Но даже сквозь тупую, огненную боль в груди, в глубине сознания вспыхнуло ледяное ликование. Слишком громко. Падение, грохот — она сама их позвала. Охотники уже бегут. Ему не нужно было звать — она сама совершила ошибку.

И в этот миг, отхаркивая кровавую слизь, он поднял взгляд. Не в ненависти. Не в страхе. В ошеломленном прозрении.

Лунный свет упал на ее лицо под новым углом — высвечивая не богиню, не спасительницу. Высвечивая хищницу. Искаженная торжествующей улыбкой, оскаленная в гримасе наслаждения его болью... И тогда в памяти, как удар молнии, вспыхнул образ — не из навязанных легенд, а из глубин его собственного, настоящего детства. Та же улыбка. Те же глаза, холодные и бездонные, в которых отражался огонь и кровь на полу. Руки, испачканные кровью. И он - с ножницами перед ней.

Правда, которую она стерла, прорвалась сквозь годы лжи не шепотом, а оглушительным ревом в тишине его разума. Все осколки мозаики — ее редкие появления, ее ядовитые шепоты о мести, сама эта монета — вдруг сложились в единую, чудовищную картину.

— Ты... — его голос был хриплым, вырванным из самого нутра. Он не спрашивал. Он вспоминал. — Ты же не моя сестра. ВЕРНО?

Воздух на крыше застыл. Улыбка на лице Габриэль рассыпалась в прах. В ее глазах мелькнула не ярость — панический страх перед крахом замысла, который зрел годами.

— Ты их убила, — это был приговор.

Она не ответила. Не смела. Этот вопрос, заданный с окровавленными губами, оказался сильнее всех ее чар.

И в этот миг ее немой растерянности дверь на крышу с грохотом распахнулась. Охотники с дробовиками ворвались на площадку.

— Не двигаться! — проревел кто-то из них.

Габриэль рванулась в сторону, но один из охотников уже стрелял. Заряд дроби впился ей в плечо. Раздалось сдавленное шипение, полное боли и ярости. Темная кровь брызнула на камни.

Она отшатнулась, ее взгляд полыхнул ненавистью.

— Это не конец, Элиас, — ее голос был хриплым шепотом из теней, который мог слышать только он. — Ты вернешься ко мне. На коленях.

И тогда ее фигура растворилась в ночи. На ветру остался лишь запах лаванды, пороха и крови.

Джейсон лежал, прижимая руку к ушибленным ребрам. Физическая боль была ничтожна по сравнению с тем, что творилось внутри. Он не победил. Но он задал вопрос. Медленно, превозмогая боль, он сорвал с шеи монету, что годами висела на цепи, сжал ее в ладони и швырнул в ту сторону, где только что исчезла Габриель. Он еще не понимал всей опасности этого артефакта, но инстинкт подсказывал — нужно избавиться от него.

И пока охотники, бросившись в погоню, оставили его одного, он впервые за долгие годы ощутил странную внутреннюю легкость. Как будто с плеч свалилась невидимая тяжесть, и дышать стало вольготнее. Эта легкость была горьковато-сладкой.

Он не знал всей правды. Но знал, что все, во что верил — ложь. И этого было достаточно, чтобы в груди, рядом с болью, затеплился крошечный огонек. Не надежды. Мести. Но на этот раз — своей собственной.

Подпись автора

♦ Before and after you ♦ Beauty in blood

После того, как охотники исчезли из виду, преследуя вампира, Джейсон позволил себе пошевелиться. Он попытался приподняться на локте, но тупая волна боли отозвалась во всем теле, заставив его снова осесть на каменные плиты.

— Дерьмо, — хриплый шепот сорвался с его губ сам собой. Двигаться было невозможно. Каждый вдох отдавался огненным спазмом в ребрах. Он лежал, прислушиваясь к отдаленным крикам и шагам, затихавшим в ночи, и сознавал с странным, отстраненным спокойствием: он бесполезен. Он не сможет принять участия в погоне. Вряд ли это было возможным.

И тогда он услышал другие шаги — не удаляющиеся, а приближающиеся. Частые, торопливые, срывающиеся с лестницы. И громкое прерывистое дыхание, которое он узнал бы из тысячи. Риз.

Волна облегчения, такая внезапная и всепоглощающая, что на миг перебила даже физическую боль, накатила на него изнутри. Он здесь. Он не там, в темноте, не на хвосте у Габриэль. Он здесь, и его шаги — самый желанный звук в этой проклятой ночи.

— Джейсон!
Голос Риза ворвался в его сознание, сорванный от страха. И прежде чем Джейсон успел что-либо предпринять — подняться, отползти, сделать вид, что все не так плохо, — Риз был уже рядом. Он рухнул на колени, его руки, теплые и уверенные, уже ощупывали его, проверяя пульс, осматривая раны. Джейсон замер, просто наблюдая. Его собственные руки беспомощно лежали на холодном камне. Он видел его лицо, искаженное паникой, и видел, как оно смягчается облегчением.

— Слава Богу, ты живой!
Эти слова, этот лепет... они жгли сильнее, чем любая рана. Он не заслужил этой заботы. Не после того, как все эти годы был всего лишь послушной игрушкой в руках Габриэль. Марионеткой, чьи нити она дергала, когда хотела. И сегодня, на крыше, он убедился в этом.

— Ничего… — его собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко в наступившей тишине. — Жить буду…

Когда Риз помог ему подняться, аккуратно взяв его руку себе на плечо, Джейсон не сопротивлялся. Стыд, острый и едкий, поднялся к горлу. Он был пешкой всё это время. Предсказуемым, послушным орудием в чужих руках. И если бы не этот миг прозрения на крыше... что бы тогда случилось? Он бы так и остался шпионом, не ведая, что служит не мести, а лжи.

— Стоило послушаться настоятеля и взять отугл, — прошептал он с усмешкой, чувствуя, как тепло тела Риза проникает сквозь ткань его одежды. Но его рука, предательски, цеплялась за его плечо крепче, чем следовало бы.

Его взгляд, полный гнетущей тяжести, метнулся к лицу Риза — к этим живым, ясным глазам. Он отвел его, не в силах выдержать этот свет. Потому что в своем воображении он уже видел иное. Видел, как его собственная рука, послушная чужой команде, поднимается не для защиты, а чтобы отнять этот свет.

Их встреча с Виктором в коридоре прошла в напряженном молчании. Джейсон встретил взгляд настоятеля — и не нашел в нем ненависти. Не было и тени той ярости, что питала его все эти годы. Виктор смотрел на него не как на врага, а как на раненого солдата. Как на пешку в игре, где они все были лишь разменными фигурами.

И это понимание било больнее любой ненависти. Оно стирало четкие границы, лишало его простой и ясной цели — мстить. Оставляя лишь горькое осознание, что вся его ярость, вся его жизнь, отравленная местью, была чьим-то расчетливым ходом. Чужой иллюзией, в которой он так старательно играл свою роль.

Войдя в келью, он безвольно опустился на койку, позволив Ризу раздеть себя до пояса. Воздух коснулся кожи, и он почувствовал себя обнаженным вдвойне. Каждый шрам был теперь на виду — не просто отметина бойца, а доказательство его жизни, которую он прожил. Жизни в ордене.

Пока Риз обрабатывал его губу, Джейсон сидел, опустив ресницы и уставившись в пол.

— Не смотри так... — его голос прозвучал тише, почти с мольбой. — Просто царапина...

Шипение антисептика, холодная влага — все это было далеким эхом. Туман сознания в его голове был снят, и от этого он чувствовал себя странно легким и ужасно беззащитным, словно птицу выпустили из клетки, а она разучилась летать.

А потом Риз попросил его лечь. И он повиновался, уткнувшись щекой в подушку. Теплые, натертые ладони осторожно ощупывали его ребра. Каждый легкий нажим отзывался не только болью, но и щемящим облегчением. Его тело, этот инструмент боли и смерти, затаившее в своей мышечной памяти десятки способов лишать жизни, сейчас было источником заботы. И эта мысль была настолько чужеродной, что вызывала головокружение. Эти руки, что знали только вес оружия и жесткость захвата, теперь дрожали от необходимости принять помощь. Эта спина, привыкшая принимать удары и носить тяжесть снаряжения, теперь вздрагивала под прикосновениями, которые не несли в себе ни угрозы, ни вызова. Каждое движение Риза было молчаливым отрицанием всего, чем Джейсон был, всего, чему его научили. И от этого отрицания в груди возникала странная, щемящая пустота — будто вынули старый, проржавевший сердечник, а на его место еще не успели ничего вложить.

И тогда он услышал шепот. Тихий, срывающийся.
— Я так испугался... Думал, что потерял тебя.

Джейсон замер. Слова, тяжёлые и бесформенные, застряли комом в горле, обжигая его изнутри. Говорить ему всегда было труднее, чем сражаться.

— Я... знаю... — наконец вырвалось у него, и этот хриплый шёпот прозвучал громче любого крика. Это было не просто признание.
Затем, превозмогая пронзающую боль в рёбрах, он медленно повернулся и сел на край койки. Боль была острой и реальной, но сейчас она казалась далёким эхом по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Где-то в глубине, под грудой выжженных эмоций и коматозного безразличия, тлела искра. Она разгоралась, с каждым ударом сердца становясь всё ярче, и этот внутренний огонь жёг куда сильнее, чем любая физическая травма. Сильнее жалости к украденному детству. Сильнее ненависти к той, что сделала его тем, кем он стал.

Ирония судьбы, горькая и невыносимая, накрыла его с головой. Не случись в его жизни того рока, той ночи огня и крови, его бы здесь не было. Он бы никогда не сидел на этой жесткой койке в монастыре. Никогда не чувствовал бы на своей коже прикосновений этих рук. Не видел бы эти глаза, полные такой безрассудной, такой незаслуженной преданности. Мысли путались, накатывая волнами, смывая всё привычное и оставляя после себя лишь голую, незащищённую плоть его истинного «я».

Он поднял руку — движение было медленным, почти робким, будто он боялся спугнуть хрупкий момент. Его ладонь, обычно твёрдая и уверенная в бою, дрогнула, коснувшись шеи Риза. Он притянул его ближе, пока не почувствовал касание его лба о свой. Кожа на коже. Дыхание смешалось. Он закрыл глаза, погрузившись в эту темноту, в эту тишину, в это единственное безопасное место, которое он когда-либо знал.

— Я тоже… — его голос сорвался, превратившись в хриплый, сдавленный выдох, в котором смешались страх перед грядущим, облегчение от того, что Риз жив, и это новое, всепоглощающее, безымянное чувство, от которого перехватывало дыхание и сжималось сердце. — Боялся за тебя.

Подпись автора

♦ Before and after you ♦ Beauty in blood

Слова Риза повисли в воздухе, и на секунду в келье воцарилась тишина, более оглушительная, чем любой набат. И в этой тишине внутри Джейсона рухнула последняя опора.

Весь этот вечер — эта бешеная карусель — пронеслась у него перед глазами, как вспышки боли. Джейсон не понимал, что из всех эмоций, прометнувшихся в голове, хуже.

Принятие правды о Габриэль. Острая  разрывающая боль, как от осколка, вышедшего наружу после долгих лет. Осознание, что его боль, его ненависть, сама его личность — были искусно сшиты чужими руками. Он был не человеком, а сюжетом в чьем-то дешёвом романе, марионеткой, в чьи конечности вплетались нити лжи вместо сухожилий.

И затем — Риз. Единственный, кто эти нити оборвал. Чьи руки на его спине были не инструментом пытки, а прикосновением, которое собирало его по кусочкам. Взгляд, в котором он впервые увидел не жалость, а боль за него. В этом взгляде была правда, и она была спасением.

А теперь… теперь эти же губы, что несколько часов назад отвечали на его поцелуй, говорили ему, что все это — ошибка. Что он, Джейсон, его порыв, его первая за долгие годы попытка быть не тенью, а плотью и кровью — всего лишь последствие чужой провокации. «Из-за Райана!».

Ирония была чудовищной. Он только что смог освободиться от одной цепи, чтобы набросить на шею другую руками Риза — цепь долга, страха и лицемерия, за которую так отчаянно цеплялся тот, кто был у него в самом сердце.

Джейсон не почувствовал гнева. Сначала пришел холодный, парализующий ужас. Ужас от осознания, что если это правда, если его чувства, его пробуждение — всего лишь иллюзия, порожденная страхом потерять Риза, то… тогда вся его жизнь, вся эта кровавая дорога, ведущая сюда, в эту точку невозврата, к этому человеку… была абсолютно, тотально бессмысленна.

Всё это время... Он был вещью. Сначала — вещью Габриэль. Вещью Ордена. Теперь — вещью, которую Риз был готов отложить в сторону, потому что ей нашлось более «достойное» применение. «Просто брат». Эти слова жгли сильнее, чем любой нож в спину.

И тогда холод сменился болью. Не истеричной, не кричащей. Глухой, давящей, как погребальная плита на груди. Он чувствовал, как она разливается по венам, замещая кровь свинцовой тяжестью. Он видел, как Риз говорит что-то о долге, о том, чтобы «все вернулось на свои места», и слышал в этом лишь один смысл: «Вернись в свою коробку. Будь удобным. Будь предсказуемым. Будь орудием».

И в этот миг, на дне этой свинцовой боли, что-то щелкнуло.

Не предохранитель. Скорее, щелчок взведенного курка.

Боль не исчезла. Она материализовалась. Превратилась в нечто твердое, острое и беспощадное — в прозрение.

Он больше не был марионеткой. Он видел нити. Видел дрожащие пальцы Риза, сжимающие эти нити из страха перед призраком отца. Видел тень Габриэль, все еще танцующую где-то рядом. Он видел всю эту жалкую паутину манипуляций и страхов.

И он понял: он не позволит.

Он не позволит, чтобы их судьба, эта хрупкая, едва рожденная возможность чего-то настоящего в его жизни, была разменяна на убогое спокойствие жалких трусов. Иначе все это — его боль, его борьба, Риз — действительно не имело бы смысла.

Его движение было не резким, а неизбежным, как падение гильотины. Он поднялся и встал между Ризом и дверью. В его глазах не было мольбы. Там была та самая, только что рожденная ясность, что видела все насквозь.

— Ты хочешь, чтобы все «вернулось на круги своя»? — его голос был тихим, но каждый звук в нем был отточен, как клинок. Он не спрашивал. Он констатировал. — Хорошо.

Снова пауза. Взгляд упирался в глубокую бездну глаз блондина, жаждя проникнуть и прочитать каждую его эмоцию. Найти хоть кроху лжи, которая несколько секунд назад сорвалась с его рта.

— Ты получишь то, что просишь.

Он припечатал ладонью дверь перед лицом Риза, и этот жест был страшнее любого удара. Это был не барьер, а прочерченная линия между двумя реальностями.

— С этого момента я для тебя — просто брат. Солдат. Орудие. Как и хочет твой отец. Ничего больше. — взгляд Джейсона проникал всё глубже. — Но прежде чем ты откроешь эту дверь, чтобы донести на одного человека, дабы скрыть чувства к другому… ответь себе. Ты готов заплатить эту цену? Цену собственного достоинства? Ради иллюзии, что можно отмотать время назад?

Джейсон отступил, убрав руку. Стена была воздвигнута. Не из камня, а из его воли.

— Решай. Но знай: если ты переступишь черту, назад пути не будет.
Говорить это было больно. Горько и больно, будто он своими руками ломал хрупкое стекло, которое только что собрал.

Он отступил назад, к койке. И пока он отступал, делая эти несколько шагов, он чувствовал, как в груди зарождается холодный камень. Камень вины за жестокость, на которую он был обречен. Жестокость и холодность были его языком, его единственным известным способом защитить то, что для него важно. Он не знал другого способа.

Подпись автора

♦ Before and after you ♦ Beauty in blood

Ночь была не сном, а долгим, тягучим падением в липкую пустоту. Сознание Джейсона металось в полудрёме, разрываясь между шагами за дверью, горечью крови на губах и ледяной пустотой, оставшейся после слов Риза. Он проваливался в короткие, беспокойные забытья, где призрак Габриэль смешивался с тенью Риза, и просыпался от собственного напряжённого вздоха. Лишь под утро, когда за окном посветлело, истощённое тело на несколько часов погрузилось в глухую, безсновидную темноту. Он не услышал, как дверь скрипнула, и в келью, пропахшую пылью и дорогой, вполз Риз.

Его разбудил не звук, а внутренний будильник, вшитый в подсознание. Как и всегда. Голова гудела тяжёлым, болезненным гулом, веки наливались свинцом, но тело уже было на взводе. Он лежал, не двигаясь, пытаясь выстроить в голове барьер против наступающего дня. И тогда он его услышал.
Тихое, ровное дыхание. Совсем рядом.

Джейсон медленно, будто боясь спугнуть призрак, повернул голову.

Риз спал. Он свалился на кровать в пыльной, смятой одежде, один ботинок все ещё был на ноге. Лицо, обычно такое живое и выразительное, сейчас было размыто усталостью, в уголках губ застыла гримаса чего-то горького. Он был здесь. Вернулся. И вид его был безмолвным криком.

И тут воспоминание врезалось в сознание Джейсона, острое и безжалостное, как удар кинжала. «Больше я тебя не поцелую». Этот отчаянный, жадный, прощальный поцелуй, что обжигал ему губы и рану.

Боль, которую он почувствовал в тот миг, была хуже осознания, что его жизнь — ложь. Потому что вчерашняя ночь была актом добровольного самоубийства всего, что в нём только начало прорастать.

Он смотрел на спящего Риза, и в его груди, рядом с осколками вчерашней ярости, шевельнулось что-то щемящее и бесконечно усталое. Он пытался быть мечом, что рассекает оковы. Но Риз предпочёл оковы. Он требовал равенства в бунте, а получил милостыню — один-единственный, украденный поцелуй.

И в этот миг, глядя на его беззащитное лицо, Джейсон всё понял.

Он не сможет его заставить. Не сможет вытащить силой. Риз выбрал свой путь — путь долга и одиночества в толпе. И у него, у Джейсона, оставался только один выбор.

Хорошо, — прозвучало в глубине его сознания, тихо и окончательно. Если не могу быть твоим светом, буду твоей тенью.

Он не будет больше требовать. Не будет пытаться достучаться. Он будет просто... быть. Невидимой силой, которая страхует его на краю. Неслышной охраной, что отведёт удар.

Джейсон бесшумно поднялся с койки. Его движения, несмотря на бессонную ночь, были отточенными и плавными, как всегда. Он подошёл к кровати Риза. Одеяло скомкалось на полу. Он наклонился, поднял его и, затаив дыхание, накрыл Риза. Жест был до смешного нежным, абсолютно чуждым ему. Пальцы на секунду задержались на одеяле, поправляя складку.

Он постоял ещё мгновение, впитывая этот образ — спящий, укрытый и в безопасности. Потом развернулся и бесшумно вышел, притворив за собой дверь без единого щелчка.

Ему нужно было разведать обстановку. Узнать, что творится в монастыре после вчерашней погони.

В трапезной, за ранним чаем, он наткнулся на настоятеля. Виктор Ван де Камп стоял один у окна, вглядываясь в пустынный двор, будто пытался разглядеть в предрассветной дымке призрак прошлой ночи. Его профиль, обычно отточенный и непробиваемый, сегодня казался резким от усталости, а в складках у рта залегло непривычное напряжение.

— Янг, — кивнул Виктор, не поворачиваясь, почувствовав его присутствие за спиной. Голос его был низким, без привычной повелительной твердости, но в нем все еще чувствовалась сталь. — Ты в курсе событий?
— Частично, — ровно ответил Джейсон, останавливаясь в почтительном шаге позади.
— Подойди.

Джейсон приблизился. И впервые, может быть, за все годы, он смотрел на Настоятеля не как на объект своей ненависти, а через призму недавно обретенной правды. Он не убивал их. Он не отнимал у меня семью. Он... взял меня из пепла, не ведая, что этот пепел был подстроен специально для него. Мысль была чужеродной и колючей, как заноза под кожей.

Виктор, наконец, повернулся к нему. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, изучал лицо Джейсона, выискивая в нем не слабость, а информацию. И Джейсон встретил этот взгляд с той же холодной расчётливостью, но теперь в его молчании не было ненависти. Была лишь трезвая переоценка.

— Она сбежала. Её зовут… Габриэль. — Виктор произнёс это имя не с яростью, а с ледяным, почти ритуальным спокойствием, каким говорят имя давнего, смертельного недуга. — Брат Кассиан доложил мне о том, что произошло на крыше. Я хочу, чтобы ты кое-что знал. Она не просто вампир. Она — раковая опухоль на корне нашей семьи. И то, что между нами — довольно личное.

Джейсон молчал, внимательно слушая. Он видел, как скупой рассветный свет выхватывал седину у висков Виктора, морщины у глаз, которые он раньше считал следами жестокости, а теперь видел в них отпечаток давней, незаживающей боли. Он тоже ее жертва. Просто в иной форме.
Виктор сделал шаг вперед, и его тень накрыла Джейсона.

— Но всё это меркнет перед одним. Она представляет для Риза опасность. — Голос Виктора на мгновение дрогнул, выдавая ту самую, тщательно скрываемую трещину. Отец проговорился сквозь маску Настоятеля. — Он... я не могу быть с ним каждую секунду.

Взгляд, полный немой мольбы и непреклонной воли, впился в Джейсона.

— Поэтому я прошу тебя. Обещай мне, что будешь защищать его. Что бы ни случилось. Любой ценой.

Джейсон встретил его взгляд. Внутри него что-то ёкнуло — не сопротивление, а горькая, совершенная ирония судьбы. Этот человек, которого он годами считал своим главным врагом, сейчас просил его о том, что стало единственным смыслом его собственного существования.

— Даю слово, — его голос прозвучал низко и ровно, без тени колебаний. В этом слове не было ни капли лжи. Была лишь сталь окончательного решения.

Я уже давно дал это обещание. Себе. Этот приказ и есть мой личный выбор.

Виктор кивнул, и в его глазах на мгновение мелькнуло нечто, похожее на облегчение, смешанное с тяжестью этого договора. Он отпустил его жестом, снова повернувшись к окну, к своим призракам.

А Джейсон вышел во двор, навстречу холодному рассвету, чувствуя, как старые цепи ненависти окончательно падают, сменяясь новыми, куда более прочными узами — добровольно принятого обета.

Он прошёл в душ, смывая с себя пыль вчерашней погони, пот и призрачное ощущение чужих губ на своих. Горячая вода обожгла ссадины на спине, но он не дрогнул. Чистота была такой же иллюзией, как и покой.

День тянулся, как густая смола.

Завтрак и процедура. В лазарете брат Самуэль, протягивая блистер с таблетками, пробормотал что-то о постельном режиме. Джейсон молча отвёл его руку.

— Дай мне ампулу, — произнёс он ровным, не оставляющим возражений тоном. — Мне нужно быть в форме. Сейчас.

Медик, привыкший к странностям охотников, лишь вздохнул и вручил ему маленький стеклянный цилиндр с прозрачной жидкостью обезболивающего. На предложение помочь с уколом Джейсон коротко покачал головой.

— Я сам.

И он направился в свою святыню. Свой храм одиночества.

В раздевалке он достал из своего шкафчика стерильный шприц. Обнажил бедро, протёр кожу антисептиком. Рука не дрогнула, когда он уверенным движением ввёл иглу в напряжённый квадрицепс. Он делал это не в первый раз. Лёгкое жжение, давление — и готово. Помеха устранена. Эффект будет быстрым и реальным.

Тренировочный зал в этот час был пуст. Воздух, пропахший потом и сталью, был неподвижен. Его взгляд нашёл старую знакомую грушу. Но сегодня это был не снаряд. Это было зеркало.

Он подошёл к делу с холодной методичностью. Взял рулонный бинт и тщательно, слой за слоем, обмотал кисти и костяшки пальцев. Под этой белой хлопковой бронёй должна была скрыться не уязвимость, а доказательство — доказательство его провала.

Первый удар. Глухой. За то, что позволил себе надеяться.
Второй. Громче. За то, что опустил щит и дал волю слабости.
Третий. Резче. За то, что прикоснулся к нему и поцеловал, словно имел на это право.

А потом его прорвало. Это не было избиение неодушевлённого предмета. Это был личный суд. Наказание.

Ты открылся. Удар.
Ты показал свою боль. Ещё удар, с разворота.
Ты думал, что можешь быть чем-то большим. Апперкот, от которого груша отшатнулась на тросе.
И что ты получил? Серия быстрых, яростных плетей. Отвержение. Прощание. Пощечину.

Он злился. Злился на себя с такой сокрушительной силой, что это сжигало всё остальное. Сожаление пожирало его изнутри, и единственным способом выжечь его была эта физическая боль.

Даже через плотный слой бинтов он чувствовал, как кожа на костяшках горит, сдирается. На поверхности груши проступали тусклые алые пятна, просачивающиеся сквозь белую ткань. Каждый новый удар был попыткой загнать обратно, выжечь калёным железом ту уязвимость, что выползла наружу и была так жестоко отвергнута.

Он бил, пока мышцы не загорелись огнём, а в груди не заныло ушибленное ребро. Он бил, пока измученное тело не отказалось слушаться, и он, тяжело дыша, не облокотился о мокрую от пота и крови поверхность груши-зеркала.

Он стоял, опустив голову, слушая, как бешено стучит его сердце. Руки гудели и пылали под бинтами.

На несколько минут ему удалось заглушить голос в голове, тот голос, что шептал о слабости, о сожалении, о боли, которую он сам себе позволил.

Он выпрямился и медленно, как автомат, направился снова в душ. Смыть пот. Смыть кровь, проступившую сквозь бинты. Сделать новую, чистую перевязку, чтобы скрыть свежие раны — и внешние, и внутренние.

Ритуал самонаказания был исполнен.

Он снова был готов быть тенью. Бесчувственной, надёжной и невидимой. Урок был усвоен, выжжен на костяшках его пальцев и в глубине его души: чувства — это слабость. А слабость подводит тех, кого он должен защищать.

И он больше никогда не совершит этой ошибки.

Отредактировано Elias Grave (30 октября 22:44)

Подпись автора

♦ Before and after you ♦ Beauty in blood

Шаги. Легкие, торопливые, ему одному знакомые. Они прозвучали громче плеска воды и гула, стоявшего в ушах, после шума воды. Джейсон не обернулся, лишь замедлил движение полотенца. Он дал себе секунду — всего одну — чтобы надеть маску. Не ледяной стены, а простого, привычного спокойствия. Той самой, за которой он скрывался годами. Теперь ей предстояло выполнить новую, куда более сложную миссию — скрыть не ненависть, а ту пустоту, что осталась после вчерашнего падения.

И тогда он повернулся.

Риз. Стоял там, в пару, что поднимался от остывающего пола, весь в пыли и следах вчерашнего безумия. Его шутка о груше прозвучала неуклюже и вымученно. Но не это заставило что-то сжаться внутри Джейсона. Он поймал в его глазах ту самую неловкость, ту растерянность, которую сам так тщательно скрывал. И он понял. Его собственная боль, выставленная напоказ, станет их общей раной. А он дал слово. И слово, данное в тишине собственного сердца, было для него законом.

— Можно тебе с этим помочь?

Голос Риза был тихим, почти робким. И в этом тоне Джейсон услышал нечто хрупкое, что он хотел уберечь любой ценой.

— Это всё ерунда, — его собственный голос прозвучал на удивление мягко, он даже позволил уголку губ дрогнуть в подобии успокаивающей улыбки. — Ты же знаешь, что на мне всё заживает, как на собаке.

Он заметил, как взгляд Риза на мгновение скользнул вниз, и в его собственной памяти вспыхнули десятки таких моментов в общей душевой, когда никому из них не было дела до условностей. Но сейчас всё было иначе. Сейчас это имело значение. Спокойным, почти незаметным движением он накинул полотенце на бедра, убирая последнюю причину для неловкости. Не для себя. Для него. Чтобы тому не пришлось отводить глаза.

— Но твоя помощь не помешает, — он кивнул на свежий рулон бинта, лежащий на лавке. Его тон был не требованием, а разрешением. Приглашением вернуться к чему-то знакомому — к роли, в которой они оба чувствовали себя увереннее. К роли близких друзей, какими стали почти сразу после знакомства, провернув свою первую авантюру с нарушением всех немыслимых правил Ордена. Той самой роли, где один мог перевязать раны другого, а он, Джейсон, впервые приоткрыл дверь в свой личный храм.

Он протянул свою избитую кисть, ладонью вверх. Жест был одновременно и доверием, и щитом. Он позволял Ризу приблизиться, но сам оставался за своей новой, невидимой линией.

Тишина, повисшая между ними, пока Риз разматывал бинт, была густой и неловкой. Она звенела громче, чем любой сказанный вслух упрек. Джейсон чувствовал прикосновение его пальцев к своей окровавленной коже — осторожное, почти боязливое. Он видел, как тот сосредоточенно избегает встречи взглядом. Он понимал — этот молчаливый ритуал был для Риза таким же искуплением, как для него самого — избиение груши. И он позволял ему это и принимал.

Нужно было разрядить обстановку. Вернуть их в привычное русло «близких друзей и напарников», обсудить миссию, угрозу. Что-то, что не касалось бы ушибленных ребер и разбитых надежд.

— Расскажи, что было ночью, — тихо произнес Джейсон, не отрывая взгляда от бинтов, что теснее облегали его окровавленные костяшки. Голос его был ровным, без тени упрека, будто он спрашивал о результатах патруля. — После того как ты ушел. Ты видел ее? Габриэль?.. Настоятель сказал, ей удалось уйти.

Он позволил вопросу повиснуть в воздухе, давая Риза выбор — ухватиться за эту соломинку, за нейтральную, безопасную тему, или продолжить топтаться на хрупком льду их невысказанного. Сам он был готов к любому варианту. Он был готов выслушать доклад о вампире, о погоне, о пустыне. И он был готов к тому, что Риз, возможно, снова попытается заговорить о них.

И в этом случае ему пришлось бы стать еще крепче. Еще незаметнее. Он мысленно перебирал возможные ответы, готовя для каждого свою отстраненную, безэмоциональную реакцию. Броня была надета. Но где-то под ней, в самой глубине, теплилась крошечная искра надежды, что Риз выберет правду — любую правду, кроме той, что могла бы их окончательно разрушить.

— Ты как? Не ранен?

Подпись автора

♦ Before and after you ♦ Beauty in blood

Слова о Габриэль впивались в сознание, как отравленные иглы. Любовь. Это слово, сорвавшееся с губ Риза, не вызвало в нём вспышки ревности. Нет. Оно пробудило нечто куда более древнее и холодное — инстинкт хищника, учуявшего другого, куда более опасного зверя на своей территории.

Она не просто бежала. Она оставила в нем своё жало. Она нашла слабость Риза и вплела в неё типичный для неё яд. Его жажда спасти, его вера в искру хорошего даже в самых тёмных созданиях... Мысль пронзила его острой, почти физической болью. Это в его характере. Та самая черта, которой нет ни у одного охотника. Та самая, что делает его уязвимым. И единственной, что делает его... им.

Внутри всё сжалось в ледяной, тяжёлый ком. Тревога была не панической, а расчётливой, превращающейся в стальную решимость. Она что-то задумала... Не убить. Приручить. Подергать за новые ниточки. Сломать Джейсона окончательно, забрав у него последний смысл? И её слова... «Ты вернёшься на коленях»... Это был не намёк. Это был один из её жестоких планов. Кому как не мне известно, на что она способна? — с горькой горечью подумал он. Чего я, возможно, не смогу рассказать Ризу никогда. О том, что сам был когда-то тем, кто слепо выполнял её приказы. И её новый план... Я должен быть осторожнее. Начеку.

Он молчал, позволяя Ризу забинтовывать его руки, слой за слоем скрывая окровавленные костяшки. Под этой марлевой бронёй он прятал и свой собственный коктейль из эмоций — острый страх потерять единственный свет в своём существовании, и яростную, почти звериную готовность разорвать в клочья любую угрозу ему.

А потом он почувствовал её. Ту самую, крошечную паузу. Заминку в дыхании Риза. Он что-то не договаривает. Прячет за словами новую тайну. Джейсон знал Риза больше, чем кто-либо, и мог прочесть каждую эмоцию в его глазах. И вместо подозрения Джейсон почувствовал... странное облегчение. Хорошо. Можешь не говорить мне сейчас. Я просто буду рядом. Как всегда.

И тогда прозвучало самое страшное. Самое честное.

— Ты слишком важен для меня, этого уже не изменить.

Эти слова обрушились на него с сокрушительной силой, угрожая смести все возведённые укрепления. Они жгли сильнее, чем любая рана. Потому что были правдой. Его правдой. И в этот миг он понял, что не может оставить это без ответа. Без своего, им двоим понятного шифра.

Его рука поднялась почти против его воли, движимая памятью мышц, куда более старой, чем все данные им обеты. Грубовато, по-свойски, он положил ладонь на макушку Риза, взъерошив светлые волосы. Этот жест был его актом, молчаливым и куда более прочным, чем любые слова. Я здесь. Ты не один.

Уголок его губ дрогнул в едва заметной, уставшей улыбке, в которой утонула вся их общая история.

— Я знаю, — его голос прозвучал низко, вырываясь сквозь внезапно сжавшееся горло. — Поэтому я не позволю случиться этому снова. Это я совершил ошибку.

Фраза была бронебойной. Он принимал всю вину на себя. Освобождал Риза от лишнего груза. Становился тем, на кого можно излить гнев или разочарование. Так было безопаснее. Так он мог продолжать защищать.

Он убрал руку, и в тот же миг привычная маска бесстрастия вернулась на свое место, замораживая черты, лишь секундой назад бывшие на удивление мягкими. Но в глазах, еще на мгновение задержавшихся на Риза, стояло что-то неуловимо иное — не лед, а усталая, безмерная нежность, которую он уже не в силах был полностью скрыть.

— То, что ты недоговариваешь... — его голос прозвучал тихо, но с новой, стальной ясностью. — Я это вижу. И я не буду задавать вопросы. Но если захочешь... если почувствуешь, что не справляешься один... расскажи. Возможно, мы сможем придумать что-то вместе.

В этих словах не было требования. Было предложение. Признание того, что даже он, Джейсон, не всесилен в одиночку, и что их сила всегда была в их связке.

Он окинул взглядом его запачканную пылью одежду, усталые плечи, и его тон вновь приобрёл ровные, командные нотки, под которыми скрывалась незыблемая, мучительная забота.

— Ты выглядишь потрёпанным. Прими душ и сходи к брату Самуэлю. Плечо нужно проверить.

Он развернулся, чтобы начать одеваться, давая тому пространство и время. Его броня была на месте, но внутри всё ещё отзывалось эхом прикосновение к его волосам. Он совершил ошибку, проявив слабость. И возможно, он совершил её снова, дав ему этот знак. Но иначе он не мог. И в этом был самый страшный парадокс нового Джейсона, к которому он сам ещё не мог привыкнуть: чтобы быть надёжным щитом, ему приходилось оставаться живым человеком. И этот человек всё ещё любил. Молча, отчаянно и без права на ошибку.

Подпись автора

♦ Before and after you ♦ Beauty in blood

Дверь захлопнулась, оставив в душевой гулкую тишину, более оглушительную, чем любой крик. Джейсон стоял, не двигаясь, прислушиваясь к затихающим шагам в коридоре. Каждый нерв в его теле был натянут, как струна, требуя броситься вдогонку, схватить за руку, развернуть к себе… Заставить увидеть... боль. Но его ноги будто вросли в старый потрескавшийся кафель. Сцена в келье, это отречение, висело между ними невидимой, но прочнейшей стеной. Он не мог себе этого позволить. Не ради себя. Ради него. Единственный способ защитить Риза сейчас — это соблюдать дистанцию, которую тот сам и установил.

Он одевался механически, движения выверенные и пустые. Когда из коридора донеслись приглушенные крики и шум борьбы, это не вызвало в нем тревоги. В стенах монастыря стычки между братьями были делом привычным. Выяснение отношений, всплеск тестостерона — ничего особенного. С холодным спокойствием он направился на звук, как дежурный медик на вызов.

И обомлел.

В центре коридора, в кольце онемевших охотников, бушевала буря. И в её эпицентре был он.

Риз.

Но это был не тот Риз. Это словно было нечто, вселившееся в его тело, исказившее знакомые черты маской чистой, нечеловеческой жестокости. Каждый удар, который он обрушивал на Райана, был точен, мощен и беспощаден. Не чтобы победить. Чтобы уничтожить.

И тогда время для Джейсона замедлилось, превратившись в череду леденящих душу кадров.

Вспышка. Риз на их первом спарринге, с разбитой губой, протягивающий ему руку с уважением в глазах. «Неплохо, Янг. Научишь?»
Приглушенный звук. Глухой удар кулака в живот Райана. Тело противника сложилось пополам.
Вспышка. Риз, хохотавший до слез над какой-то глупостью, его глаза, сиявшие живым, озорным огоньком.
Хруст. Отвратительный, костный хруст, когда ботинок Риза встретился с лицом Райана.
Вспышка. Тот самый свет, что годами согревал его изнутри, что был его единственным ориентиром в кромешной тьме.

Джейсон стоял, оцепеневший, не в силах пошевелитться. Его лицо, обычно являвшее собой образец ледяного самообладания, обнажил шок: кожа побелела, как у мертвеца, подчёркивая синеву невыспавшихся век, а губы, плотно сжатые, были лишь тонкой белой чертой. Но самый ужас был в глазах. Широко раскрытые, они впитывали происходящее с обездвиженной остротой; зрачки, сузившиеся в точки, поймали отблеск света и застыли, отражая не происходящее в коридоре, а хаос внутри. В них читалась не ярость, не ненависть — лишь нарастающий, бездонный ужас и полный отказ реальности. Его разум, всегда такой быстрый и аналитичный, отказался понимать, обрабатывать, раскладывать по полочкам. Он смотрел на это месиво из крови и ярости, на создание с искажённой гримасой лицом, и не видел там того человека. Там, в кольце охотников, был не Риз. Это был кто-то другой, одетый в его плоть, и от этого зрелища у Джейсона похолодела кровь.

Почему… он… это делает? — единственная мысль, которая, как заевшая пластинка, крутилась в его оцепеневшем сознании. Когда это случилось? Когда всё пошло наперекосяк?

Время снова ускорилось, когда охотники, грубо взяв под руки, поволокли Риза прочь. Они прошли в буквально в нескольких сантиметров от Джейсона, и тот ощутил на своей коже движущийся от них холодок — тот самый, что исходил теперь от Риза. Их взгляды встретились на секунду — последняя, отчаянная попытка Джейсона найти в них его. Но то, что он увидел в упор, с такого ничтожного расстояния, заставило похолодеть сердце. В этих глазах не было ни раскаяния, ни ярости, ни даже отблеска осознания содеянного. Лишь плоская, бездонная пустота, оставшаяся после бури, и странное, леденящее душу удовлетворение, будто он только что выполнил какую-то важную, пугающую миссию. Словно кто-то подошёл к тому самому огоньку, что годами согревал Джейсона изнутри, и безжалостно задул его, оставив лишь остывающий пепел.

Джейсон не сделал ни шага. Он не мог. Он просто стоял, чувствуя, как почва уходит из-под ног, а внутри нарастает тихий ужас.

Остаток дня он провел в полупрострации. Его вызывал Виктор. Кабинет Настоятеля, тяжелый, испытующий взгляд. «Что произошло между ними, Янг?» Молчание. Он молчал не потому, что покрывал. А потому что не знал. Никто не знал. Никто, включая самого Райана, не проронил ни слова о баре, о поцелуе, о той ядовитой ревности, что, как считали теперь все, и стала детонатором.

Любая попытка братьев заговорить с ним натыкалась на взгляд, от которого кровь стыла в жилах, и на сжатую в тугой, опасный узел кисть. Все шарахались от Джейсона, а он, в свою очередь, обходил всех стороной, окончательно став чужаком в стенах, которые когда-то считал единственным пристанищем.

Весь день он вынашивал единственный возможный план. Он сходил в лазарет. Не для сочувствия. Он смотрел на уродливое, опухшее месиво, которое когда-то было лицом Райана, и спрашивал тихо, без предисловий: «Что случилось?» Ответа он не получил. Никакого. А значит, оставался один путь — спросить самого Риза.

Вечер. Умывальная комната. Он ополаскивал лицо ледяной водой, пытаясь смыть образы дня, но они впивались в сознание, как когти. Что если Габриэль что-то сделала с Ризом? Мысль вонзилась в сознание с кристальной, обжигающей ясностью. Что, если он, как и я когда-то, стал одержим её навязчивой идеей? Перед его глазами снова всплыло лицо Райана. И поверх него — улыбка Риза. Та самая, живая. Два портрета наложились друг на друга, и от этого диссонанса в висках застучала кровь.

Эта женщина — самое большое зло, которое он когда-либо знал. Он думал об этом, и мысль как заноза не выходила из его головы.

Он был готов. Прямо сейчас он был готов пойти к Наставнику и выложить всё. О Габриэль. О монете. О лжи. Пусть его убьют за это. Пусть запрут. Лишь бы это помогло ему. Но он тут же с острой, тошной ясностью понял — нет. Что сделает Наставник? Разве может помочь тот, кто упрятал собственного сына в каменный мешок, даже не попытавшись разобраться? Полагаться на него — бессмысленно. И это вряд ли поможет хоть на день сократить срок наказания.

Резко. Его забинтованный кулак с размаху врезался в зеркало. Звон разлетевшегося стекла оглушил тишину. Осколки, как слепые глаза, посыпались в раковину. Острая, жгучая боль пронзила руку, прорвавшись сквозь бинты и плоть. Физическая боль была чистой, ясной и… отрезвляющей. Она, как скальпель, вскрыла нарыв отчаяния и выжгла его.

Он поднял взгляд на своё искажённое разбитым стеклом отражение. Маска ужаса и растерянности осыпалась вместе с осколками. На его месте стоял прежний Янг. Солдат. Стратег. Решение пришло мгновенно, выкристаллизовавшись из крови, ярости и боли. Он проникнет в тюрьму. Сегодня же. Он спросит его лично, с глазу на глаз. Впрочем, он все равно не сможет уснуть. Не сможет дышать, зная, что единственный смысл его изломанной жизни заперт в каменном мешке, один на один с демоном в своей голове.

Джейсон резко выключил воду. Он посмотрел на свои руки, на осколки в раковине, и его лицо стало твёрдым и пустым. Путь был ясен. Все сомнения и страхи остались там, разбитыми вдребезги. Впереди была только миссия. Его очередная личная.

***

Последний звук монастырского колокола, возвещающего отбой, растворился в каменных сводах, и здание погрузилось в сон. Но не Джейсон. Он лежал на своей койке в неестественной тишине. Впервые за долгие годы доносившееся с соседней кровати ритмичное дыхание Риза не наполняло комнату успокаивающим звуком. Вместо него — лишь звенящая пустота, давящая гулким напоминанием о каменном мешке в подвале. Он не двигался, пока тяжёлое, нестройное дыхание братьев из соседних келий не слилось в единый, безликий гул. Лишь тогда он, словно тень, отделился от кровати, его взгляд на мгновение задержался на аккуратно заправленной, пустующей койке напротив. Его движения в темноте были беззвучны и выверены до миллиметра. Чёрная, облегающая одежда, бесшумные ботинки на мягкой подошве — его стандартный ночной «рабочий» комплект. Он не просто шёл по коридору — он растворялся в нём, сливаясь с полосами лунного света и глубокими тенями. Его силуэт был лишь мимолётным искажением воздуха, которое охрана, если бы и заметила, списала бы на усталость глаз или, в крайнем случае, на призрака.

Он знал путь до тюрьмы с мышечной памятью. Каждый поворот, каждая скрипящая половица были заучены за проведенные годы службы в Аризоне. Он лично нёс здесь караул десятки раз. Спуск вниз по узкой, сырой лестнице был погружением в другой мир. Воздух густел, наполняясь запахом плесени, крысиного помёта и едкой, старой мочи. Внизу, у тяжёлой железной двери, ведущей в тюремный блок, он замер, став частью каменной ниши.

Он ждал. Ровно до полуночи. Смена караула.

Шаги послышались сверху — размеренные, неторопливые. Одинокий брат спускался на свой пост. В тот миг, когда он поравнялся с нишей, из темноты возникла рука. Не с размаху, а с хирургической точностью — ребром ладони в точку под основанием черепа. Глухой, влажный звук. Тело охранника обмякло, не успев издать ни звука. Джейсон подхватил его, прижал ухо к груди. Сердце билось ровно. Брат дышал. Он пробудет в отключке минимум час, а с учётом индивидуальных особенностей — возможно, и все полтора. Этого хватало.

Спрятать тело было делом техники. Ближайшая раздевалка, дальний угол за стойкой с инвентарём. Быстро связав запятья кожаным ремнём и заткнув рот свёртком из его же собственного подворотничка, Джейсон убедился, что его не найдут до утренней смены.

Через минуту он уже спускался обратно в подвал, но теперь в болотного цвета униформе охраны, с капюшоном, низко надвинутым на лицо. У тяжёлой двери его поджидал второй караульный, пожилой брат Иеремия. Тот нервно переминался с ноги на ногу.

— Где тебя носило? Уже десять минут прошло! — его шёпот прозвучал резко в гробовой тишине подвала.
И только потом, вглядевшись в лицо под капюшоном, Иеремия отшатнулся.
— Янг? Это ты? А где... где брат Эдриан?

Голос Джейсона был ровным, выхолощенным, как будто он зачитывал сводку погоды.
— Брат Райан в лазарете. На его пост встал Эдриан. Меня прислали сюда за него. Временные перестановки.

Иеремия что-то пробормотал про «кашу» и «несвоевременность», но, не видя подвоха в привычной субординации, лишь раздражённо хмыкнул и протянул связку ключей.
— Три обхода за ночь. Последний — в четыре. Не усни.

Джейсон лишь кивнул, принимая холодное железо. Он ждал, пока шаги Иеремии не затихли на лестнице, и тяжёлая дверь не захлопнулась, наглухо отделяя его от мира живых. Теперь он был один. В кромешной тишине подвала, где единственным звуком было его собственное дыхание и отдалённое падение капель воды.

Он повернулся и медленно пошёл по коридору, вдоль ряда одинаковых железных дверей с глазками-решётками. Его шаги отдавались эхом в каменном гробу. Он знал, к какой двери идёт. Он знал, кто сидит за ней.

Остановившись перед одной из них, он на мгновение замер, сжимая в кармане ключ. Затем, беззвучно вставив его в скважину, он повернул. Громкий щелчок замка прозвучал как выстрел в звенящей тишине.

Подпись автора

♦ Before and after you ♦ Beauty in blood