[indent] Бар «Dusty Road» — одно из тех мест, что встречаются на окраинах маленьких городков по всей Аризоне, разбросанные судьбой по бесконечным пыльным дорогам американского Юга. Неоновая вывеска моргает неровным пульсом, теряя буквы одну за другой — сегодня не читается «D», и остаётся только «usty Road», что звучит почти как «ржавая дорога», и это тоже подходит. Внутри пахнет прогорклым маслом из кухни, которая давно не видела санитарной инспекции, разлитым пивом, въевшимся в деревянные доски пола так глубоко, что уже стало частью их текстуры, и человеческим потом — кислым, усталым, безнадёжным потом людей, которые работают слишком много и получают слишком мало.

[indent] Музыкальный автомат в углу — древний «Wurlitzer» с поцарапанным стеклом и западающими кнопками — хрипит что-то из кантри, какую-то балладу о потерянной любви и пустых бутылках, и голос певца дребезжит, будто сам автомат устал от этой песни, которую ставят здесь каждую ночь вот уже двадцать лет. Заведение сегодня шумное, его многочисленные посетители — дальнобойщики с лицами, задублёнными тысячами миль одиноких дорог; местные фермеры, чьи руки огрубели от земли, которая даёт всё меньше с каждым годом; пара женщин у стойки, чья молодость осталась где-то между вторым и третьим разводом.

[indent] Отто занимает место у барной стойки — не рядом с целью, но достаточно близко, чтобы периферийным зрением ловить каждое движение, каждый жест, каждый нервный тик. Заказывает виски — «Jack Daniel’s», ничего особенного, просто чтобы не выделяться, — и к янтарной жидкости в стакане не притрагивается, позволяя ей стоять перед собой как декорации в театре одного зрителя. Он наблюдает.

[indent] Мужчина сидит у стойки бара, спиной к стене — профессиональная привычка, которую Отто отмечает машинально, как врач отмечает симптомы болезни, сам не осознавая, что делает это, потому что это давно стало частью его натуры. Эта чужая привычка — всегда видеть входы и выходы, всегда держать спину прикрытой, всегда быть готовым к удару — не свойственна обычным людям, которые приходят в такие бары, чтобы напиться и забыть о том, что их жизнь не сложилась так, как им когда-то мечталось. Эта привычка принадлежит тем, кто привык к опасности, кто знает вкус страха и научился превращать его в осторожность, кто выжил достаточно долго, чтобы понять — расслабленная спина часто становится мишенью для ножа.

[indent] Он пьёт бурбон — дешёвый, крепкий, из тех, что обжигают горло и туманят разум, — и каждые несколько минут проверяет телефон. Не просто бросает рассеянный взгляд, как человек, ожидающий ответа от друга или коллеги, нет — его пальцы тянутся к аппарату с какой-то нервной компульсивностью. Каждые три-четыре минуты — с точностью, которую Отто отмечает краем сознания, не прерывая своих наблюдений — мужчина достаёт телефон из кармана, смотрит на экран с тем особым выражением, которое бывает у людей, ожидающих приговора, потом прячет обратно и делает глоток бурбона, словно пытаясь залить тревогу алкоголем, утопить её на дне стакана.

[indent] Мужчина заказывает второй бурбон — бармен наливает не глядя, привычным движением руки, — потом третий, и каждый новый стакан опустошается чуть быстрее предыдущего. Напряжение в его плечах не уходит, но движения становятся менее выверенными, острые углы сглаживаются алкогольной дымкой, и Отто видит, как размягчается эта оборона, как в ней появляются трещины.

[indent] Алкоголь делает своё дело — медленно размягчает бдительность, притупляет инстинкты, открывает двери, которые трезвый разум держит на засове.

[indent] Идеальный момент.

[indent] Отто наблюдает за ним уже несколько ночей — с тех пор, как впервые заметил этого мужчину рядом с убежищем, с тех пор, как понял, что он не просто фанатик, каким-то чудом переживший резню в монастыре. Вовремя ушёл в тень, оставшись незамеченным, скрыв своё лицо за мороком игнорирования. В этом мужчине есть что-то иное — терпение профессионала, методичность опытного следопыта, готовность ждать столько, сколько потребуется. И главное — он не атаковал. Так зачем преследовать, но не убивать? Этот вопрос не даёт Отто покоя. Он должен узнать ответ. Не потому, что это необходимо для выживания — хотя и это тоже, конечно, всегда это тоже — но потому что тайны как незаконченные уравнения, как пациенты с невыставленным диагнозом, как книги с вырванными последними страницами. Они требовали разрешения. Требовали понимания. Требовали, чтобы их раскрыли.

[indent] Именно поэтому он сегодня здесь, а не в убежище рядом с Джейсоном. Именно поэтому он попросил своего нового... союзника? спутника? возможного протеже? — Отто ещё не решил, какое слово подходит лучше всего, да и не спешил решать, потому что ярлыки имеют свойство сковывать реальность, — заняться алхимическими ингредиентами, пока его не будет.

[indent] — Я побеседую с нашим преследователем, — бросает Отто перед уходом. — А потом мы решим, что делать. Включая вариант устранения. Если понадобится.

[indent] Путь от убежища до бара Отто проделывает так, как привык проделывать любые пути в незнакомых городах — в тени. Буквально. Сила витэ, древняя и надёжная, делает его частью ночи, тенью среди теней, чем-то, что глаз отказывается замечать, потому что мозг отказывается принимать. Это стоит витэ — каждый шаг в этом состоянии как маленькое жертвоприношение, капля витэ, сгорающая в топке сверхъестественной маскировки — но Отто никогда не экономил на безопасности. Слишком много сородичей погибло из-за глупой уверенности в том, что «здесь безопасно», что «никто не заметит», что «какой смысл тратить кровь на пустяки». Их пепел развеялся по ветру, их имена забылись, а Отто всё ещё здесь, всё ещё ходит по земле, наблюдая, как меняются эпохи и сменяются поколения смертных. И он не собирается присоединяться к этому хору забытых из-за минутной небрежности.

[indent] Теперь же, сидя в углу бара и наблюдая за своей целью, Отто чувствует знакомое любопытство — тот особый интерес, который всегда сопровождал его работу. Мир снаружи шумит, суетится, торопится куда-то, не понимая, что конечная точка у всех одна, и добраться до неё можно с любой скоростью. Люди в баре смеются, спорят, флиртуют, напиваются, ссорятся, мирятся — вся эта человеческая комедия разворачивается перед ним как театральная постановка, бесконечно повторяющаяся из века в век с разными актёрами, но одним и тем же сценарием. И есть что-то странно утешительное в этом постоянстве, что-то почти красивое в том, как упорно люди продолжают жить, несмотря ни на что.

[indent] Наконец Отто поднимается со своего места в углу, пересекает зал, лавируя между столиками, и занимает место рядом с мужчиной у барной стойки — не слишком близко, чтобы не вызвать настороженности, но и не слишком далеко, чтобы разговор выглядел естественным. Заказывает себе бокал того же бурбона и позволяет молчанию повиснуть между ними — тяжёлому, почти осязаемому, как летний воздух перед грозой.

[indent] Мужчина бросает на него взгляд — быстрый, оценивающий, профессиональный. Отворачивается. Снова проверяет телефон — и Отто видит, как напрягаются его плечи, когда экран показывает отсутствие новых сообщений, видит микроскопическое движение челюсти, которое выдаёт сжатые зубы.

[indent] Витэ в венах — древняя, змеиная, сладкая — вспыхивает искрой чар, и Отто позволяет этой силе, этому наследию Тёмного Бога, просочиться в пространство между ним и этим мужчиной. Ничего грубого, ничего очевидного — только лёгкое изменение атмосферы, едва заметный сдвиг в том, как воздух ощущается на коже, в том, как звуки доносятся до ушей, в том, как свет падает на лица. Чужой разум, уже размягчённый алкоголем и измотанный напряжённым ожиданием, принимает чужое присутствие как нечто естественное.

[indent] Даже желанное. Даже — необходимое.

[indent] Он должен был насторожиться: незнакомец, подсевший без приглашения в полутёмном баре посреди ночи. Каждый инстинкт, каждый год тренировок, каждый труп, который он видел — всё это должно было закричать: «Опасность! Бей! Стреляй!» Но чары витэ шепчут его подсознанию совсем другое. «Друг. Свой. Безопасно. Расслабься. Доверься. Всё хорошо».

[indent] И подсознание слушает, потому что подсознание не умеет спорить с голосом, который старше пирамид.

[indent] — Тяжёлый день? — спрашивает Отто дружелюбно, ненавязчиво, с той особой интонацией, которая приглашает к разговору, но не настаивает на нём.

[indent] Мужчина снова поворачивается, и Отто видит, как что-то в его лице меняется. Не расслабляется полностью, нет — осторожность слишком глубоко въелась в эту душу, чтобы исчезнуть от одного взгляда. Но смягчается. Чуть-чуть. На один градус. Достаточно, чтобы начать разговор.

[indent] — Можно и так сказать, — отвечает мужчина с усталостью, которая накапливается не за день и не за неделю, а за годы.

[indent] Отто кивает с пониманием — глубоким, искренним, всеобъемлющим пониманием, которое невозможно сыграть, если не прожил достаточно долго, чтобы увидеть все грани человеческого страдания, — и заказывает ему ещё один бурбон, жестом подзывая бармена. Щедрость, ни к чему не обязывающая. Рука помощи, протянутая незнакомцу. Кто откажется?

[indent] Разговор течёт неспешно, как та самая пыльная дорога за окнами бара — извиваясь между темами, не торопясь никуда. Погода — жара держится третью неделю, и скот на фермах умирает от обезвоживания. Дороги — трасса до города вся в выбоинах после прошлогоднего наводнения, и никто не чешется ремонтировать. Цены на бензин — опять подскочили, и дальнобойщикам хоть вешайся. Пустые слова, заполняющие пространство, создающие иллюзию близости, ткущие невидимую паутину между двумя людьми, которые полчаса назад не знали о существовании друг друга.

[indent] И с каждым словом, с каждым глотком бурбона, с каждой минутой, что тикает на часах над барной стойкой, Отто работает. Он видит, как мужчина снова тянется к телефону — проверить, разблокировать, убедиться что сообщений нет, заблокировать. Ритуал. Мантра. Молитва.

[indent] Тревога, связанная с телефоном. Тревога, связанная с ожиданием чужим указанием, с молчанием, которое может означать милость или казнь. Тревога, связанная со страхом разочаровать. Отто берёт эту тревогу осторожно и направляет её к новому руслу, позволяя ей смешаться с другой жаждой, более простой и понятной. К алкоголю. К стакану бурбона, что стоит перед мужчиной, янтарный и манящий в свете барных ламп, обещающий забвение и покой. Это тонкая работа, почти ювелирная — не создать новую зависимость, но переплести две существующие так, чтобы они усиливали друг друга. Теперь каждый взгляд на телефон, каждая волна тревоги будет усиливать жажду выпить, и каждый глоток будет на мгновение приглушать тревогу, создавая иллюзию контроля, которой на самом деле нет и никогда не было.

[indent] Проходит время — Отто не следит за ним намеренно, позволяя минутам складываться в получасы так же естественно, как каплям складываться в лужи. Они говорят о работе — не конкретно, обтекаемо, так, как говорят люди, которые не могут назвать, чем занимаются на самом деле. О начальстве, которое требуют невозможного. О задачах, которые никогда не заканчиваются. Мужчина пьёт всё больше — бурбон исчезает из его стакана с удивительной скоростью, и бармен подливает снова и снова, не задавая вопросов, потому что в таких местах вопросов не задают, а только наливают, пока есть деньги и способность держаться на ногах.

[indent] К седьмому бурбону мужчина уже пьян — по-настоящему, глубоко, с той обречённой опьянённостью человека, который давно не позволял себе так напиваться и теперь не помнит, где у него тормоза. Его речь становится невнятной, острые согласные скатываются в мягкие, слова сливаются друг с другом. Но Отто не торопится. Он ждёт, позволяя минутам капать одна за другой.

[indent] Хотя бы полчаса разговора, полчаса близости, полчаса тех невидимых нитей, что сплетаются между двумя голосами в полутьме бара.

[indent] И когда эти полчаса истекают, Отто чувствует, как древняя сила, унаследованная от бога, который был стар уже тогда, когда фараоны были молоды, просачивается в ткань их беседы, вплетается в неё так плотно, что становится неотличима от обычных слов. Сила витэ не пахнет, не ощущается, не имеет ни цвета, ни формы — она просто есть, как воздух, как гравитация. Она скользит по расплавленному алкоголем разуму, находит трещины в защите. Просачивается внутрь. Поворачивает ключи в замках, которые никто не видит.

[indent] «Расскажи мне», — шепчет эта сила, и её шёпот неслышен, но неотвратим. — «Расскажи то, что держишь внутри. То, что гложет тебя ночами. То, что ты никому не говорил, потому что никто не спрашивал. Потому что никому не было дела. А мне — есть. Мне — интересно. Доверься. Облегчи душу».

[indent] Искушение, старое как мир. Старое как первый сад и первый плод, и первый Змей, который сказал: «Вкуси».

[indent] То, чему Отто учили в храмах, скрытых от глаз непосвящённых. То, что он практиковал десятки лет. Искусство открывать чужие души. Искусство быть тем, кому хочется рассказать всё.

[indent] Мужчина молчит. Секунда. Две. Пять.

[indent] — Знаешь, что самое паршивое? — бормочет он наконец, глядя в пустой стакан так, словно там можно найти ответы на все вопросы вселенной. Его голос меняется — становится выше, тоньше, как у ребёнка, который признаётся в провинности. — Я даже не могу его просто убить. Она хочет его живым.

[indent] Отто не меняется в лице. Его выражение остаётся таким же участливым, таким же понимающим — идеальная маска сочувствия, отточенная десятилетиями практики.

[indent] — Она? — переспрашивает Отто мягко, с сочувствующим любопытством человека, который искренне поддерживает разговор. — Жена?

[indent] — Габриэль, — имя слетает с губ охотника одновременно и как молитва, и как проклятие. Три слога, в которых смешались любовь и ужас, обожание и страх. — Моя... госпожа.

[indent] Молчание, нарушаемое только звоном стаканов и разговорами других посетителей вокруг.  Отто позволяет тишине повиснуть между ними — густой, вязкой, почти осязаемой. Музыкальный автомат как раз замолчал, и в баре слышно только тихое бормотание других посетителей, звяканье стаканов, шипение жира на кухне. Его разум работает с точностью хирурга, разбирающего симптомы, ставящего диагноз по едва заметным признакам. Охотник из монастыря — это было известно. Преследует Джейсона — это тоже. Но не убивает, хотя имеет возможности. Служит кому-то. «Госпожа». Не «начальница», не «командир» — именно «госпожа», с тем особым придыханием, с каким смертные говорят о тех, чья кровь течёт в их венах.

[indent] Гуль.

[indent] Вот что объясняет его выносливость — ту нечеловеческую способность выслеживать добычу ночь за ночью, не зная усталости, а ещё не упасть лицом в барную стойку, выпив столько стаканов алкоголя. Вот что объясняет эту собачью преданность, это маниакальное ожидание сообщения, этот страх разочаровать.

[indent] Отто поднимает бокал к губам, делая вид, что пьёт, — этот жест даёт ему время переварить услышанное, расставить факты по местам, нарисовать в голове новую карту происходящего. Гуль в рядах инквизиции. Крот, годами передававший информацию своей госпоже. Госпоже по имени Габриэль, которая хочет получить салюбри живым.

[indent] Зачем?

[indent] — Она красивая? — спрашивает Отто вслух, и в его голосе только понимающее любопытство мужчины, который слышит о чужой женщине.

[indent] Мужчина издаёт звук — не смех, а что-то среднее между всхлипом и хрипом, как будто слова застревают в горле и царапают его изнутри.

[indent] — Красивая... — повторяет он, и его взгляд уходит куда-то далеко, в ту точку пространства, которую видит только он. — Да. И страшная. Ты не понимаешь, приятель. Никто не понимает. Она может... — он обрывает себя резко, будто кто-то дёрнул за невидимую леску, мотает головой из стороны в сторону. — Неважно. Забудь. Я пьян.

[indent] Он и правда забудет. В этом особая милость одного из даров Тёмного Бога своим детям: завтра этот человек проснётся в своём мотеле — или в канаве, если не дойдёт до мотеля — с раскалывающейся головой и мерзким привкусом во рту, но его память о разговоре будет чиста.

[indent] Ничего более. Ни имени. Ни лица. Ни чувства, что он с кем-то вчера разговаривал.

[indent] Отто наблюдает, как его собеседник вытирает рот салфеткой, убирая остатки соуса от начос, которые заказал час назад и почти не тронул. Салфетка — белая, бумажная, теперь испачканная оранжевым и влажная от слюны — падает на стол, скомканная, забытая. Мусор. Ничего ценного на первый взгляд. Ладонь Отто накрывает её естественным жестом — просто сдвигает в сторону, освобождая место для локтя, — и бумажный комок исчезает в кармане пиджака так быстро, что никто не замечает.

[indent] Отто кладёт руку на плечо мужчины — жест почти отеческий, почти сочувственный.

[indent] — Бывает, — говорит он мягко. — Бывает. Жизнь — сложная штука.

[indent] Мужчина кивает, благодарный за понимание, за то, что его не осудили, за то, что кто-то наконец выслушал. Он закуривает — достаёт из нагрудного кармана мятую пачку. Дешёвые сигареты, какие курят люди, которым уже всё равно, что будет с их лёгкими через двадцать лет, потому что они не уверены, что проживут ещё двадцать дней. Щёлкает зажигалка, огонёк пляшет в полутьме, и дым поднимается к потолку ленивыми кольцами, смешиваясь с общей сизой дымкой бара. Воцарившееся молчание — лёгкое, понимающее, подпитываемое всё ещё чарами обаяния. Когда собеседник давит окурок в пепельниц, Отто выжидает несколько секунд. Торопливость — враг, заметность — враг. Он просто сдвигает пепельницу чуть в сторону, словно мешает ему поставить стакан, и окурок с почерневшим фильтром также оказывается в его пальцах, а потом в кармане.

[indent] — Пойду, наверное, — бормочет мужчина, пытаясь встать и покачиваясь. Бурбон сделал своё дело, и теперь его ноги отказываются слушаться с той покорностью, на которую он рассчитывал.

[indent] — Давай помогу, — предлагает Отто, и это звучит так естественно, так по-человечески заботливо о тех, кто перебрал, что отказаться невозможно. — Поймаем такси, а то ещё заснёшь здесь, и бармен выставит тебя на улицу.

[indent] Они выходят из бара вместе — Отто поддерживает мужчину под локоть, ведёт его к двери, мимо столиков и стульев, мимо музыкального автомата, мимо бармена, который провожает их равнодушным взглядом человека, видевшего слишком много пьяных клиентов, чтобы обращать на них внимание. На улице — ночь, тёплая и бархатная, полная запахов пустыни и звуков далёких дорог. Звёзды над головой равнодушны и прекрасны, как всегда, — им нет дела до маленьких драм, разыгрывающихся под их светом, до секретов и предательств, до крови и боли. Рука Отто скользит во внутренний карман чужой куртки и находит там блистер кофеиновых таблеток. И последнее — потёртая фляжка с гравировкой, что торчит из заднего кармана джинсов.

[indent] Идеально. Четыре ключа к чужой душе.

[indent] На обочине дороги Отто останавливается и поднимает руку, ловя свет фар приближающегося автомобиля. Такси — редкая удача в таком месте, в такое время. Машина притормаживает, и Отто помогает мужчине забраться на заднее сиденье, называет адрес мотеля, который слышал в пьяных бормотаниях, и протягивает водителю несколько купюр — достаточно, чтобы тот не задавал вопросов.

[indent] — Береги себя, — говорит Отто на прощание, закрывая дверь такси. Его голос всё такой же тёплый, такой же заботливый. Идеальный незнакомец и идеальный друг, которого никогда не было.

[indent] Такси уезжает, красные огни задних фар растворяются в темноте, и Отто остаётся один на обочине пустынной дороги. Он стоит неподвижно несколько секунд — просто стоит, глядя вслед исчезающей машине, чувствуя прохладный ночной ветер на коже

[indent] Завтра слежка продолжится — господин гуль-охотник будет думать, что его цель ни о чём не подозревает. Это важно. Это часть плана.
Потому что охотник-гуль — не просто враг. Гуль — связующее звено. Нить, ведущая к госпоже, к Габриэль. К ответам на вопросы, которые Отто ещё даже не успел сформулировать. Убить его сейчас было бы ошибкой. Опрометчивой, глупой, непростительной ошибкой. Его исчезновение заметят, его госпожа начнёт искать. И вместо преимущества внезапности будет разъярённый враг, знающий, что его обнаружили. Нет. Пусть всё идёт своим чередом. Пусть мужчина думает, что остался незамеченным. Пусть Габриэль думает, что её план работает.

[indent] А Отто тем временем будет готовить собственный план.

[indent] Он делает шаг — и тени принимают его обратно. Путь обратно к убежищу лежит через переулки и задворки, мимо закрытых магазинов и тёмных домов, мимо редких фонарей, что отбрасывают на асфальт круги бледного света. Но голод — этот вечный спутник — голод никуда не делся. Очарование, наложенное на мужчину, сила, использованная для развязывания его языка, манипуляция с пристрастиями — всё это стоит витэ. И теперь тело требует восполнения, тихо, но настойчиво, как требует воды путник в пустыне.

[indent] Отто находит жертву у круглосуточной прачечной — мужчина средних лет в мятой рубашке ждёт, пока его вещи крутятся в барабане стиральной машины, и курит, глядя в никуда взглядом человека, которому давно всё равно. Идеальная добыча — одинокий, усталый, никому не нужный. Никто не хватится его на те несколько минут, что потребуются для Поцелуя.

[indent] Укус — крохотная вспышка боли, которая тут же сменяется волной тепла и экстатического удовольствия. Кровь — живая, горячая, пульсирующая жизнью — бодрит разум, наполняет мёртвое тело силой, восстанавливая потраченное. Отто пьёт — не жадно, не торопливо, с размеренностью того, кто знает меру. Достаточно, чтобы утолить голод. Недостаточно, чтобы причинить серьёзный вред. Всего лишь довести до потери сознания, которую можно спутать с обычной сонливостью. Когда он отстраняется, мужчина покачивается — бледный, дезориентированный, но живой. Язык скользит по ране, не оставляя следа и заменяя их туманом усталости и скуки.

[indent] Отто уходит — снова в тени, снова невидимый, снова часть ночи.

[indent] Убежище, которое организовала для них клановая сеть, располагается на окраине города, в старом складском помещении, давно заброшенном и забытом. Когда Отто впервые связался со своими потомками — через ту связь, что позволяет детям Сета общаться, передавая мысли через общую витэ, — он знал, что может рассчитывать на помощь.

[indent] Виктор — его первое дитя, порождение эпохи, когда Америка ещё верила в свои мечты, а Лос-Анджелес только начинал превращаться в то, чем станет позже. Змей, который при жизни был принцем ночных улиц, тем, к кому приходили, когда нужно было что-то, чего нельзя достать легальным путём. Теперь — владелец заведений, где неон скрывает сделки, а музыка заглушает крики. Виктор ответил на зов сира без вопросов — как и должен отвечать потомок, помнящий, кому обязан своим бессмертием. Маркус — второе дитя, осколок войны, где люди теряли человечность задолго до того, как кровь вампира забирала последние её остатки. Человек, который вернулся из Вьетнама с глазами, видевшими слишком много, и руками, привыкшими к оружию. Маркус тоже ответил — с готовностью солдата, получившего приказ. Через них — через их гулей, через гулей других Мезу Бедшет, через ту сеть, что опутывает страну подобно паутине невидимого паука — Отто получил всё необходимое. Убежище. Припасы. Ингредиенты для алхимии, которые невозможно купить в обычном магазине. К тому времени, как Отто и Джейсон добрались до города, всё уже было готово.

[indent] Отто заходит внутрь, прикрывая за собой тяжёлую металлическую дверь, которая выглядит ржавой снаружи, но изнутри укреплена сталью. Запах внутри специфический — сера и сандал, сушёные травы и что-то сладковато-гнилостное от алхимических ингредиентов, разложенных на импровизированном столе из досок. Генератор гудит в углу, давая электричество. Матрасы на полу — чистые, новые, ещё в упаковке. Холодильник — маленький, портативный — хранит запас крови в пластиковых пакетах.

[indent] — Как успехи? — спрашивает Отто у Джейсона, снимая пиджак и вешая его на гвоздь у двери.

[indent] Отто попросил салюбри перед уходом приготовить алхимическое сырьё, перетереть травы и минералы, следуя инструкциям, оставленным на листке бумаги.

[indent] — Это был интересный разговор, которого наш дорогой преследователь не вспомнит, — продолжает Отто, садясь в кресло напротив. Его голос ровен и спокоен, как поверхность озера перед бурей. — Он не совсем тот, за кого мы его принимали. Не охотник из инквизиции. Вернее, охотник — но не для них. Он гуль. Его госпожу, — Отто намеренно замедляет речь, растягивая момент, — зовут Габриэль.

[indent] Отто наблюдает за Джейсоном. Ждёт. Молчит.

[indent] — Это имя, — голос Отто мягкий, почти сочувственный, — тебе о чём-нибудь говорит?

Подпись автора

Mais peu importe,
Car nous sommes frère et sœur

Nous ne faisons qu'un avec l'Univers
Comme les étoiles qui brûlent dans mon cœur.