Урса смотрит. Как всегда, немножко нервно, покусывая губы. Уже заполночь, но она все равно сидит в машине напротив Музея поп-культуры и смотрит. Та выпуклая стена, прямо перед ней – чистая бронза. И сегодня эта бронза ей категорически не нравится.

Весь этот лоск глянца и известности вообще сегодня бесит. Урса не знает, может дело в весне, может в каких-то совершенно ненормально успешных продажах картин, может в том, что демона, она, кажется/может быть/нет/конечно/вряд ли, не видела слишком давно. Но это, по большому счету, как бы не проблема даже. У художницы вообще последнее время все слишком хорошо. Еда, вода, место, где спать (читай: работать), материалы… ах, да. Деньги. Денег больше, чем когда либо, оттого и стала Урсула больше думать обо всяком отвлеченном. В конце концов, когда желудок не угрожает прилипнуть к позвоночнику, времени на творчество и полет мысли остается больше.

Только вот мысли Урсулы не о радуге и пони.

Потому что рюкзак, полный баллонов с краской уже на заднем сидении, а руки чешутся. Да что там, душа чешется в желании вырваться из клетки ожиданий общественности.

Она натягивает шапку пониже, плотнее, чтобы скрыть сигнальную рыжину волос, но несколько прядей выбились и лезут в глаза, поправляет старую кожаную куртку – чью-то, когда-то найденную на блошином рынке, с оторванным карманом и запахом чужих сигарет. На шее висит арафатка – закрыть лицо от испарений, когда придет время.

Поппи, как прозвали ее в СМИ, вырывается наружу. Ей нужна стена. Срочно.

Мотор Биттла урчит устало, также нервно, как и хозяйка, давно уже стоит отвезти его на техосмотр, но Урсу сейчас это не беспокоит. Она выезжает с парковки, на юг по Пятой авеню. Недолго, всего-то до Дэнни-уэй. И там уже сбавляет скорость, паркуется, почти сразу, хватает рюкзак и ищет переулок. Почище, чтобы не перекрывать чужие граффити своим.

Нужная стена нашлась практически сразу. Здесь пахнет ржавчиной, мокрым бетоном и свободой. И здесь никто не скажет ей «поправьте линию» или «слишком темно». Здесь можно быть громкой. Можно быть собой и выпустить на волю желание изобразить чувство запертости/закрытости/сжатости. Тюрьмы, в которую она загнала себя собственноручно.

Урсула сделала набросок углем – быстро, нервно, почти агрессивно. Контуры женского тела, изогнутого, как лук. Не живая женщина – манекен. Без лица. Без глаз. Без рта, который мог бы кричать. Только поза – вычурная, неестественная, как в витрине бутика. Ноги – стоят на коленях, руки расставлены в стороны, голова запрокинута – будто в экстазе, будто в мольбе. Не поймешь.

Урсула отступает на шаг, потом на два. Оборачивается – никого. Только кошка где-то на крыше, только ветер шуршит прошлогодней листвой. Она достает баллончик с черной краской. Встряхивает – металлический стук разносится по двору, как выстрел. На лицо натягивает платок.

Нажимает на колпачок. Ш-ш-ш.

Черное ложится широкими, злыми мазками. Она прорабатывает контуры – делает их жестче, резче, почти агрессивными. Манекен на стене становится больше, выше, его тень – длиннее. Урсула чувствует, как затекает рука, как краска забивается под ногти, но не останавливается. Она смотрит на тело, которое создает, и оно кажется ей красивым. Бесстыдно красивым. искусственной.
– Нет, – шепчет она. – Не так. Недостаточно.

Она берет следующий баллончик – серый, матовый, холодный. Начинает прописывать тени. Впадины под ключицами, провалы между ребер, впалый живот. У этого манекена нет внутренностей. Нет сердца. Но Урсула рисует так, будто они есть – будто под пластиком бьется что-то живое, запертое, отчаянное.

Потом – колючая проволока.

Она берет серебристую краску, почти хром, и ее пальцы дрожат. Не от холода. От того, что внутри. Колючая проволока ложится на тело как вторая кожа – стягивает грудь, оплетает талию, врезается в бедра. Урсула рисует каждый виток, каждый шип, каждое натяжение – до скрежета в зубах, до боли в плече. Проволока не просто оборачивается вокруг манекена – она врастает в него. Сплавляется с пластиком. Становится его частью.

А потом кровь.

Урсула берет красный баллончик – алый, кричащий. Она смотрит на него секунду.

Красное ложится туда, где проволока впивается в тело. На груди распускается маком. На шее – стекает вниз по воображаемой ключице. На запястьях – собирается в лужицы там, где шипы прорывают пластик. Урсула не жалеет краски. Она выплескивает ее щедро, почти жестоко.

Она работает исступленно, забыв о времени, о холоде, о том, что пальцы давно онемели. А когда заканчивает, отступает на несколько шагов назад, почти к противоположной стене. Смотрит.

Манекен смотрит в небо пустыми глазницами. Колючая проволока блестит, почти как настоящая. Кровь-маки – алые, огромные, почти неприличные в своей красоте. Они распустились там, где должно быть сердце. Там, где его нет.

Урсула опускает руку с баллончиком. Краска капает на асфальт, на ботинки.

Она не подписывает работу. Не оставляет тега. Только стоит и смотрит, как ветер шевелит бумажки у забора. Все равно нарисовала маки. Снова. Все равно узнают. Интересно, сколько рисунок проживет на этот раз?

Она достает пачку сигарет – мятую, – сдергивает арафатку с лица, прикуривает дрожащими пальцами. Выдыхает дым в сторону стены, в сторону распустившихся маков, в сторону колючей проволоки, которая держит все это тело в вечном, неподвижном напряжении.

– Красиво, – говорит она вслух. И не знает – про работу или про напряжение, которое отпускает ее после акта вандализма.

Потом выбрасывает пустой баллончик в мусорный бак и засовывает руки в карманы куртки, не уходит. Продолжает курить и наблюдать за тем, что сотворила. Как знать, может эту работу и не припишут Поппи. Может, назовут подражателем или что-то типа того. Поппи рисует трафаретный стрит-арт, это же... это нечто иное. Что-то злое, что-то из глубин души. Личное. А Поппи никогда раньше не говорила о личном.

Пепел падает с сигареты раньше, чем Урсула успевает его стряхнуть.

Отредактировано Ursula Reinhart (21 мая 11:06)

Подпись автора

Урсула не слышит машин. Она слышит только пульс в висках, заглушающий шелест шин.
Художница стоит у стены, смотрит на маки, на колючую проволоку, на манекена без лица. Сигарета догорает между пальцев – последняя затяжка, горькая, горячая. Пепел падает на асфальт, на свежие капли краски, на собственные ботинки.

А потом появляются они. Свет фар режет по стене, по свежим макам, по колючей проволоке, и Урсула дергается, как зверь, которому подсветили морду. Бросает окурок, даже не успевает понядеяться, что он потухнет. Рюкзак с баллонами – пустыми и полными – она хватает автоматически, швыряет за ближайший контейнер, а следом ныряет и сама, за деревянные паллеты, сложенные у стены.

Сердце колотится где-то в горле. Платок съезжает набок, она натягивает его обратно, уже не дыша.
«Хаммеры».

Она такие знает. Не по личному опыту – по новостям, по рэп-клипам, которые мелькают в баре, где она иногда бывает. Черные, лоснящиеся, как жуки. И люди из них – громкие, вооруженные, пахнущие травой и деньгами. Урсула замирает, вжавшись спиной в гнилую древесину. Щель между паллетами дает обзор ровно настолько, чтобы видеть происходящее, как в театре теней.
– Черт возьми, только не это, – одними губами шепчет она. Пальцы впиваются в край паллеты так, что заноза входит под ноготь. Урса этого не чувствует.

Страх – вязкий, как старая масляная краска. Он заливает живот, поднимается к груди.

А потом приезжает седан. Серый, никакой. И Урсула успевает подумать: «странно, такие машины не приезжают на разборки. Неестественно», – как будто что-то в этом понимает.

И тут же мир разлетается на звуки.

Первый выстрел она не узнает. Разум будто отказывается воспринимать правду. Думает – петарда. Второй – нет, не похоже. Третий – грохот, многократный, плотный, как удары молотом по железному листу. Урсула зажмуривается, зажимает уши ладонями, но звук все равно проходит сквозь. Где-то внутри нее, в том самом месте, где бешено колотится сердце, рождается черная акварель ужаса.

Она заставляет себя открыть глаза. Потому что не может не смотреть.

Через щель она видит вспышки. Оранжево-белые, короткие, как иглы. Они выхватывают из темноты фигуры – равнодушные лица. Ни ярости. Ни крика. Только работа. Урсула, сама того не замечая, перестает дышать ртом. Ее глаза расширяются. Там, на стене, она рисовала колючую проволоку, как вторую кожу. А здесь, в реальности, люди падают, как манекены.
«Страшно… красиво?»

Мысль приходит откуда-то из глубин – из той запретной части художницы, где рождаются самые страшные работы. Красиво. Не то чтобы хорошо. Не то чтобы правильно. Но в этом есть нечто настолько абсолютное, настолько лишенное фальши, что у Урсулы перехватывает дыхание.

Вспышки выстрелов – как ее баллончик, только быстрее, ярче, смертоноснее. Дым, стелющийся по асфальту – как серая краска, которой она прописывала тени. Красные маки на стене – и красное, расползающееся по бетону под ногами убитых.

Она не сводит глаз со щели. Паллеты дрожат – или это дрожат ее руки. Где-то рядом хрипит раненый, и этот звук похож на шипение баллончика, который заканчивается.

Урсула прижимается лбом к холодному дереву и смотрит. Смотрит, как стрелки движутся к лежащим. Как поднимаются стволы.
Художник в ней не может отвернуться.

Выстрелы в голову. По одному.
Урсула вздрагивает. Ее вырывает из транса. Звук мокрый, короткий, непохожий на все, что было до. Она закрывает лицо руками. Арафатка мокрая от слез – или от пота, она не знает. Тело трясет. Но где-то глубоко, в той самой впадине между ребер, которую она рисовала на манекене пустой, зажглась крошечная, бесстыдная искра.
«Я должна это запомнить».

Запомнить, как свет фонарей дробится в лужах крови. Как тени стрелков – длинные, равнодушные – похожи на гризайль. Как запах пороха смешивается с запахом бензина и железа – запахи заброшенных цехов и ночных дворов.

Урсула ждет, когда стрелки уедут, ждет и боится даже пикнуть. Где гарантия, что ее не ждет та же участь, как тех, которые «порешать» что-то собирались? Только вот дыхание слишком судорожное, что художнице остается только надеяться, что шум улиц его перекроет.

Подпись автора

Дышать. Медленно, через раз, прикрыв рот платным платком. Моргать. Редко, коротко, игнорируя слезоточивость от изобилия запахов. Даже здесь, в ее небезопасном укрытии она чувствует запах крови, пороха и чертовых алкидных смол. Одежда Урсулы пропитана ими. Но какой человек сможет найти ее по запаху? Бред. Но несмотря на это, один из бойцов движется словно зверь, выслеживающий добычу.

Урса бросает взгляд на землю: следов нет. Она не испачкала стопы в краске, а потому так ее не отследить. Тогда как он это делает? Почему идет прямо сюда, медленно, крадучись, напряженный, готовый отреагировать в любую секунду. По-своему прекрасный, художница не может не оценить его сосредоточенные черты лица. Но не о том, – она с трудом сдерживается, чтобы не мотнуть головой, прогоняя лишние, дикие мысли, – сейчас точно не самый подходящий момент думать о том, чтобы нарисовать убийцу.

Согнутые ноги затекли. Руки, держащиеся за стену, за паллет, онемели так, что художница чувствует покалывание на коже. Терпения становится мало. Нужно что-то решать, что-то делать.

Вариантов она придумывает целых три.

Первый, который тут же отметает, – притвориться мертвой. Идиоткой нужно быть, чтобы предположить, что на нее просто посмотрят и уйдут. Они добивали трупы! И Урса точно не хочет получить фатальный контрольный в голову. Будь она на их месте, поступила бы так же.

Второй: истерика. В принципе, вариант. Маленькая, испуганная женщина. Красиво ревет, наматывая на кулак слезы и сопли. Как тут не пожалеть? Урсула не раз пользовалась такими методами в прошлом, будучи еще ребенком или подростком. Интересно, что срабатывало. Тут было важно – редко, но метко. Но сейчас есть важный момент. Важный и противненький. Перед ней не те, кто способны на жалость, так что перед их глазами будет только свидетель с нестабильной психикой. Неразумно такого оставлять. Да и реветь нужно было начинать раньше. Сейчас уже как-то неубедительно.

Третий… Урса медленно прикрывает глаза, понимает, что именно им и придется воспользоваться. Она даже название для этого варианта тут же придумала: слабоумие и отвага. Трижды «ха».

Вообще, Урсула приобрела много полезных навыков, из-за того, что была сиротой. Такие как она вообще отличались от нормальных людей. Все они какие-то недолюбленные, надломанные, с дырой в душе, которую заполняют всем, чем придется. Умеют подстраиваться под любую ситуацию мгновенно, манипулировать и играть на публику с малолетства, да еще и так, что хрен разберешь, по-настоящему это все или издеваются.

А еще Урса слишком много времени провела на улице. Когда рисовала, когда сбегала, когда просто бесцельно шаталась. Кого тут только не встретила, и со многими ей даже удалось завести неплохие такие приятельские отношения. Бомжи, наркоманы, проститутки, другие райтеры, мелкие хулиганы, хулиганы побольше, мнящие себя бандитами… Урсула была в передрягах. Она выбиралась из них. И сейчас собирается поступить так же. Пусть и предпочла бы, чтобы ее кто-нибудь по-быстрому отсюда вытащил.
«И где этот демон, когда он так нужен?»

Художница шумно вдыхает, не знает, привлекла ли она этим внимание, а потом кричит:
– Не стреляй, я здесь! Выхожу!

Девушка поднимает дрожащую, затекшую руку вверх, она немного вздымается над паллетами, а потом, медленно, с кряхтением и руганью, распрямляется. Не торопится совершенно, руки старается держать на виду, но лицо не открывает. И она такая расслабленная, будто и нет направленных на нее оружейных дул. И пусть разум кричит в истерике: «Беги, дура! Беги!», Урсула выглядит ненормально спокойной. Чуть выходит из-за укрытия, на трупы специально не смотрит, впивается взглядом в глаза того, охотника, что шел по ее следу.
– Я, короче, рисовала, потом краской надышалась, замутило меня, пошла посидеть за паллетами, ну, мало ли копы с улицы увидят вандалку, спряталась. Задремала, проблевалась… – тут она замерла, – ладно, пока нет, но дай мне минуту, надо – сделаю. В общем, ничего не видела, хреново было, уползла отсюда подальше. Лады?

Под платком не видно, как Урсула растягивает губы в улыбке, шизанутой такой немножечко, чтобы глаза улыбались и не казались враждебными. Сердце долбит так, что ребрам больно. Она грызет губы почти до крови, до кровоподтеков точно, потому что вариант два где-то на подходе. Ей страшно так, что хочется забиться в клубок, выть и стонать, лишь бы успокоить рвущиеся наружу эмоции. Но нельзя сейчас. Жить хочется, а значит – надо терпеть.

Подпись автора

– Абсолютно! – отвечает, спокойно, как может. Вообще, внутри все словно ухнуло, расслабленно сдулось, когда до мозга дошло осознание, что ее отпускают. Надо будет только окурок подобрать, так, на всякий случай, – острый взор Урсы скользнул по окровавленной земле, – и рюкзак из-за бака забрать.

Художница не тушуется под направленными на нее дулами, она, будто дура недалекая, думает, что можно воткнуть в эти темные пропасти-отверстия цветы, она не боится этих взглядов, хищных, свирепых, она думает о том, что они способны смотреть и с любовью на близких. Урсула не думает о трупах, она думает о жизни. Своей жизни. В конце концов, перед ней оказываются не сумасшедшие, убивающие ради убийства, они, – художница готова дать руку на отсечение, – выполняют кем-то поставленную задачу. И она – случайная свидетельница, в круг задач не входит.

Рейнхарт обещает себе, что постарается про все это забыть, никогда и словом не обмолвится, что видела то, что видела, даже ни пискнет об этом и постарается даже не думать… впрочем, врет сама себе. Она точно знает, что перенесет этот красный, что сейчас на асфальте, на холст. Наверное, именно поэтому сейчас вся сосредоточена на периферийном зрении, чтобы запомнить каждый оттенок и отблески фонарей.
«Действительно, похоже на маки», – она вспоминает свое граффити и в который раз мимолетно радуется, что выбрала именно эти цветы.

Но потом он она внимательно смотрит в лицо того, кто с ней говорит. Тот, кому она ответила. Тот, который, казалось, всего через секунду отвернется и уйдет. И это лицо… она уже разбирает его лицо на составляющие, как механизм, который хочет понять до последнего винтика. И ничего не может с этим поделать.

Лоб.

Высокий, гладкий, чуть скошенный назад. Кожа на лбу почти не знает морщин, но есть одна – тонкая, горизонтальная, чуть выше переносицы. Урсула уже даже знает, как ее рисовать: не линией, а сломом света. Тень упадет туда ровно на полсантиметра, и если ее не положить, лицо станет плоским, кукольным. И это точно не та ошибка, которую она допустит.

Брови.

Густые, черные, с неровным краем – левая чуть выше правой. Это дает лицу асимметрию, которую большинство сочтет дефектом. Но не Урсула.

Глаза.

О, глаза.

Карие. Но не просто карие – с золотыми искрами у зрачка, с темным, почти черным ободком по краю радужки. Веки тяжелые, чуть приопущенные – как у человека, который видел слишком много и устал удивляться.
«Глаза кота, который прожил все девять жизней», — думает Урсула.

Нос.

Она обожает рисовать носы.

У незнакомца он не прямой, не идеальный. С горбинкой. С легкой асимметрией – левая ноздря чуть шире правой. Спинка носа широкая, чуть приплюснутая.

Скулы.

Тут она сжимает зубы.

Острые. Высокие. Такие, что в определенном свете должны отбрасывать тень на щеки. Нижняя челюсть квадратная, тяжелая, с едва заметной асимметрией.

Губы.

Губы у него – странные. Верхняя тонкая, почти жесткая, с четкой линией. А нижняя – полная, чувственная, чуть выпяченная, с едва заметной складкой посередине.

В уголках губ – две морщинки. Они говорят о том, что этот человек много усмехался. Иронично. С вызовом. Или просто — устало.

Она уже знает, как передать их: два коротких, почти невесомых штриха, чуть изогнутых вниз. Не как признак возраста – как признак жизни.
Лицо этого бойца – не красота. Это характер. Время. Шрамы. Это лицо человека, который знает, что такое быть разбитым, и научился собирать себя заново – каждый раз по-другому.

Он отворачивается. Теперь Урса смотрит лишь в спину. И все равно понимает, что только что увидела лицо, которое не выйдет у нее из головы ближайшие несколько дней. И этот незнакомец даже не узнает, что стал ее временной одержимостью.

Она хочет его рисовать.

Не фотографично. Не портретно. А честно – с тенями под глазами, с асимметричной улыбкой, с грузом, который он носит на скулах и в складках у рта.

Художница не знает, нарисует ли она его или кровь под его ногами. Она просто еще не выбрала, что ее впечатлило больше. А еще то, что она, кажется, совсем страх потеряла.
– Эй! – кричит ему в спину, и тут же мысленно сама себе закрывает в рот. – У вас не лицо, а гора, по которой прошло время.

Подпись автора