[indent] Кто бы мог подумать, что подвальное помещение — обычное, какое бывает под старыми домами в историческом центре Сиэтла — может стать гробницей в современности? Бетонные стены пропитываются запахами электрического холода, исходящего от морозильной камеры — сухого, безжалостного, как ночная пустыня. Тусклые люминесцентные лампы мерцают и тихо гудят над головой, отбрасывая сизые тени на полки с аккуратными контейнерами. Там, за сияющим стеклом, покоятся органы в формалиновом плену — печень, тёмная и глянцевая; почки, похожие на спящих летучих мышей; сердца, воплощающие собой чьи-то забытые жизни; ленты серого кишечного и розоватого желудка.

[indent] В центре этого царства холода пылает медная жаровня — старая, покрытая язвами патины, словно проклятая временем. В её чреве танцует рыжее пламя — вызов для любого сородича, древний зов неконтролируемого страха перед огнём. Отто стоит неподвижно, его пальцы белеют на рукояти ритуального кинжала. Каждая искра огня бьёт по нервам как раскалённый штырь, но его глаза, золотистые и немигающие, спокойно следят за искрами. Ужас перед огнём невозможно приручить, но можно низвести его в холодное жжение в груди — острожный трепет перед пламенем как напоминание о власти над стихией.

[indent] В котёл льётся обычная вода из-под крана — прозрачная, городская, жёсткая. Но прежде чем хотя бы одна капля касается меди, Отто закрывает глаза, его губы шевелятся в тихой молитве, в древних словах, выжженных в памяти ещё в Каире: «Сутех, Разрывающий Хаос, напои эту влагу силой Твоей. Как Нил дарует жизнь пустыне, освяти сию воду не святостью, но Остротой Истины». Вода постепенно закипает, но сейчас это не H₂O, а жидкое обещание, освященное именем Тёмного Бога.

[indent] Под тусклым белым светом ламп блестит лезвие кинжала с рукоятью-уасом — подарок старейшины, найденный под Мемфисом соклановцем век назад. Лезвие впивается в предплечье, оставляет не царапину, а щедрый глубокий порез. Тёмная кровь льётся в котёл густыми ручьями, сплетается с водой в кровавые змеиные кольца, мерцающие бархатной тьмой. Огонь под котлом глухо ревёт как обрадованный зверь, вода закипает сильнее, окрашиваясь в мутно-багряный цвет драгоценной витэ. Из холщовых мешочков в котёл отправляются золотые зёрна ячменя и полбы — купленные в магазине, но благословённые шёпотом: «Непри, дарующий зерну жизнь, и Рененутет, змея урожая, вплетите свою мудрость в эту плоть». Последователи Сета не молятся им — они всего лишь признают их власть над плодородием земли. Зёрна падают в кипящую кровь-воду, и подвал наполняется сытным запахом отвара Тифона.

[indent] Теперь очередь зелёной магии: изумрудный базилик — для процветания и защиты от хаоса мира; белые звёзды жасмина — аромат тайных желаний, в которых стыдно признаться; жжёный сахар — тёмная карамель, слёзы расплавленного янтаря; финики — сладкие как витэ невинной души; анис — зонтики, несущие лёгкое безумие, опьянение без вина; и шафран —  ало-золотая пыль фараонов, горькая благодать. Отто мешает отвар деревянной ложкой — старой, потёртой, покрытая шрамами от тысячи варок. Движения размеренные, гипнотические и отточенные всеми прошедшими ночами над котлом. Аромат эволюционирует с каждым новым ингредиентом: медовая сладость, пронзённая дымом трав, укутанная в пряное одеяло аниса, и под всем — яркая пряная нотка шафрана.

[indent] Через неделю ритуал продолжается, и новая порция крови вливается щедрым ручьём в отвар. Каждую неделю в холодном подвале раздаётся шёпот на древнем мёртвом языке, и пламя лижет медь, пока цвет в котле меняется как кожа линяющей змеи: сперва — мутный янтарь, потом — густой рубин, дальше — чернильный мрак, и наконец — тёмно-кровавая пучина. Запах теперь — пряный кошмар: сладость гниющих фруктов, дым костра из сандалового дерева, медная монета под языком и сладкая нота свежей крови. В последнюю ночь огонь затихает, медленно остывает котёл, а отвар в нём становится густым и сладковатым, как витэ, смешанная с мёдом. Он не пенится — стекал с ложки маслянистым тяжёлым потоком. Отто разливает его в обычные стеклянные банки для консервации — вот уж ирония — и запечатывал чёрным воском, ставят на полку к другим сосудам, хранящим грезы опьянения и обещающим затихающий ненадолго голод.

[indent] Когда Отто спускается в подвал, чтобы проверить ряд склянок, звук СМСки звучит неуместно громко и современно среди этого тайника древних варев. На экране — короткое сообщение с вопросом, можно ли сегодня встретиться, дело срочное. Отто едва заметно усмехается прочитанному — что же, пора угостить гостей пивом.

~

[indent] Разговоры с мистером Финчем в «Подлунной Тайне» всегда текут вполголоса, окутанные дымом дешёвых благовоний и мерцанием гадальных шаров. Иногда речь заходит о древних гробницах, которые сородичи находят за века до археологов-людей — так знакомый Отто тореадор-историк подменил древние амулеты на блестящие подделки, или занятный факт, что древние захоронения под Мемфисом всегда пахнут кипарисом, а не тленом. Иногда — о Тёмном Средневековье, когда костры Инквизиции горели так ярко, что Камарилья, новорождённая как щит от этого безумия, дрожала в ужасе в своих подземельях. Отто рассказывает о ловушках на незваных гостей, которые тремеры ставили в пражских катакомбах, или как один гангрел выжил, десять лет притворяясь ожившим каменным чудовищем в соборе.

[indent] Порой звучит запретная тема Шабаша и их вера в Каина как прародителя всех сородичей. За стенами лавки Томаса такие речи сочли бы шабашитской пропагандой, но здесь, среди фальшивых амулетов, они становятся просто ещё одной историей. Отто подаёт их как антропологический курьёз:

[indent] — Представьте, Томас: целая секта, уверенная, что сын Адама и Евы стал началом всего нашего рода. И нет ни точных доказательств, ни археологических свидетельств подлинности этой истории. Но кто-то всем сердцем верит в истину этой легенды.

[indent] Чаще же они говорят о предрассудках, что режут смертоноснее и больнее клинка. Отто вспоминает вентру из Лиона, отказавшегося от помощи сетитского алхимика из-за страха перед «разложением морали» — и сгоревшего в запертой часовне, когда Инквизиция выследила его по доносу.

[indent] — Гордыня, — замечает Отто, — Вот истинная причина, убивающая чаще, чем любое проклятие. Он мог выжить, если бы принял руку, протянутую вопреки клановых мифов.

[indent] Отто никогда не упоминает Сета. Только говорит о выборе, силе знаний и цене страха. Каждая встреча заканчивается недосказанной историей — чтобы мистер Финч сам вновь пригласил нового знакомого в свой маленький уголок оккультных фокусов и забавного обмана.

[indent] Однако сообщение, присланное сегодня вечером, несколько меняет частоту их встреч. Отто действительно любопытно, что случилось, но вместо вопросов он пишет в ответном сообщении лишь вежливое приглашение к себе, что обсудить проблему лично, с глазу на глаз.

[indent] И вот он долгожданный вечер встречи. Отто встречает мистера Финча у двери своей квартиры — просторном лофте с видом на залив. Дверь открывается бещ единого скрипа, он стоит в рамке света, опираясь на верную трость — старый врач, уставший после долгого дня.

[indent] — Томас, — голос у Отто тёплый, улыбка привычно вежливо-радушная, протянутая ладонь ждёт традицонного рукопожатия. — Я рад, что вы пришли. Ваша просьба о встрече... казалась весьма тревожной.

[indent] Он отступает, приглашая войти. Трость тихо стучит по полированному дереву пола.

[indent] — Проходите, пожалуйста. Снимите пальто. Здесь тепло, но нервам нужен комфорт, не так ли?

[indent] Он ведет Финча не сразу в кабинет, а через минималистичную гостиную: гигантское окно во всю стену, где огни Сиэтла мерцают, как рассыпанные рубины. На полке громоздится таксидермия белой совы в полёте, глаза из золотистых стекляшек внимательно следят за гостем. Тишину нарушает только тиканье напольных часов XIX века. В кабинете-приёмной же золотится мягкий свет, выхватывает яркие детали интерьера: два кресла идеальной жёсткости-мягкости для гостей и удобная кушетка, между ними — стеклянный столик с ножками из темного дерева с прожилками, на нём веером лежат журналы: «The Lancet», «American Journal of Archaeology», «Journal of Consulting and Clinical Psychology». На стене красуется репродукция анатомического эскиза Леонардо да Винчи. Воздух в кабинете прохладный, с запахом горной лаванды и сухого льда из скрытого диффузора — ни намёка на кровь или ни пыль, только стерильность и намёк на альпийские луга.

[indent] — Вы не против, если предложу вам необычное угощение? — Отто останавливается у скрытой панели в стене, легко нажимает — и открывается холодильник медицинского вида. Внутри блестят ампулы с кровью, пластиковые пакеты с номерами групп и резус-факторов и две бутылочки с темно-медовой жидкостью, закупоренные чёрным воском. — Моё скромное пивоваренное хобби. Безопасно для нашего пищеварения и приятно скрашивает скупую диету, — лёгкая улыбка, будто делится капризом.

[indent] Он разливает пиво в два старых стакана из толстого стекла — напиток густой как нефть, но с кроваво-красными переливами у краев, и пахнет медовой сладостью в сочетании с пряностью трав и фиников. 

[indent] — Присаживайтесь, — Отто указывает на кресло для гостей, а потом добавляет: — Или можете прилечь, если желаете.

[indent] Он садится в кресло напротив, делает первый лёгкий глоток напитка — как ненавязчивая демонстрация того, что тот безопасен и пригоден для их чувствительного пищеварения. Смотрит на малкавиана с вежливым любопытством друга, пока пальцы неторопливо обводят тяжёлую металлическую реплику чаши Гигеи с выведенной у основания строкой «Primum non nocere».

[indent] — Что вас гложет в этот раз, Томас?

Подпись автора

Mais peu importe,
Car nous sommes frère et sœur

Nous ne faisons qu'un avec l'Univers
Comme les étoiles qui brûlent dans mon cœur.

[indent] Под тёплым светом ламп блестят чистотой полированное дерево стола, холодное стекло столешницы, хромированные ножки кресел — все линии чёткие, без тяжёлого груза лишнего декора. Кабинет, этот оазис стерильной ясности, действует на гостей обычно как как визуальное успокоительное минимализма. Но Отто замечает, как взгляд Томаса переходит к бокалу с тёмным пивом, задерживается на нём с немым вопросом, прежде чем озвучить его вслух.

[indent] Весьма очевидно, что мистер Финч спрашивает не из гастрономического интереса. Это проверка, тест на искренность. Он хочет услышать, упомянет ли Отто кровь. Любое давление, любой намёк на обман — и тень за плечом Томаса нашепчет предостережение. Отто ощущает лёгкое раздражение, которое мгновенно давит в себе профессиональной сдержанностью. Змея должна быть мудрой и полезной, а не опасной — только этот негласный закон веками удерживает Последователей Сета от того, чтобы прочие секты и кланы не стёрли их, очевидное зло разложения, с лица земли. Поэтому правда — лучший яд и противоядие одновременно.

[indent] Отто берёт свой бокал, поднося его к свету и любуясь густой, почти чёрной жидкостью с кровавыми бликами по краям.

[indent] — Состав? — повторяет он благожелательным тоном тёплой усталости химика, которого просят объяснить азы таблицы Менделеева. Отто делает небольшой глоток, наслаждаясь вкусом, прежде чем начать перечислять, как будто диктует рецепт: — Вода, витэ, финики, ячмень, полба, шафран, анис, базилик, жасмин и щепотка жжёного сахара для карамельной ноты. Все ингредиенты проходят длительную ферментацию, — его голос становится чуть тише, но твёрже, но нём нет ни намёка на какой-либо укор, лишь понимание. — Я догадываюсь о причине вашего вопроса, Томас. И ценю бдительность — в нашем мире она необходима. Но подсунуть вам столь грубую ловушку — это не просто предательство доверия, а вопиющее нарушение самого древнего и священного из законов — закона гостеприимства, — напиток обволакивает язык сложной гаммой сладости, пряности и едва уловимым, но знакомым металлическим оттенком. — К тому же, рабство воли это сложный и сознательный ритуал, требующий присутствия полноценной витэ в теле. Здесь же — лишь следы, прошедшие ряд химических реакций термического разложения, ставшие частью целого как соль в супе. Они не способны никого связать, лишь придают вкус. Пейте спокойно, Томас. Это дар гостеприимства, а не капкан.

[indent] Отто делится правдой, тщательно дозированной и лишённой всякого намёка на откровенную ложь, чтобы успокоить разум малкавиана, и теперь всё зависит лишь от того, перевесит ли любопытство или остаточное доверие врождённую осторожность. И пока Томас принимает решение, Отто уже рассматривает разложенные на столе фотографии.

[indent] Мистер Финч излагает свою проблему со сталкером, терроризирующим его уже не одну неделю. Отто слушает молча, не перебивая, лишь изредка кивая, его пальцы сложены на коленях в замок. Когда Томас заканчивает, в кабинете воцаряется тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов, гулкие тик-так которых звучат как удары метронома в пустой комнате. Отто берёт одну из фотографий, внимательно рассматривает распятие, потом страницу с гравюрой, и подносит фото ближе к свету лампы, будто пытаясь разглядеть невидимые отпечатки и следы намерения.

[indent] И пока его руки заняты вещественными доказательствами террора, в мыслях царят иные рассуждения, не связанные напрямую с надоедливым поклонником мистера Финча. 

[indent] Томас сам пришёл к Отто. Не к своему сиру, не в Элизиум за защитой старейшин, не к примогену клана. К Последователю Сета. Жест ли это доверия? Или отчаяния? Видит ли он в змее того самого «умудрённого опытом» сородича, чьи знания выходят за рамки бутафорской магии его лавки? Или же тот просто кажется наименее опасным лицом в этой ночи? Отто мысленно отмечает этот шаг как значимую веху в их странном знакомстве. Томас Финч, эта ходячая загадка, сотканная из шарлатанства, неожиданной проницательности и кланового безумия, сам протягивает нить Ариадны в этом лабиринте. И Последователь Сета с благоговением хищника берёт её в руки, ощущая, как она вибрирует от страха и недоверия.

[indent] Наконец Отто поднимает взгляд, и в его обычно спокойных глазах теперь читается лёгкая тень тревоги, будто проблема мистера Финча каким-то неожиданным образом касается и его самого.

[indent] — Томас, — начинает Отто мягко, — то, что вы описываете, выходит далеко за рамки обычного преследования.

[indent] Он снова берёт фотографию с распятием, будто взвешивая её в руке.

[indent] — Фотографии исподтишка — это классическая тактика сталкера: наблюдение, фиксация, ощущение власти над жертвой через знание её перемещений. Но вот эти... — Отто указывает на изображения распятий и гравюр с кострами. — Это качественный скачок, своего рода обвинительный акт. 

[indent] Отто откидывается в кресле, но его поза не выражает никакой расслабленности — спина остаётся прямой, плечи — собранными. Он смотрит на малкавиана не сверху вниз, а словно через увеличительное стекло учёного, изучающего редкий, опасный и восхитительный экземпляр ядовитого жука. Отто знает, что одно неосторожное слово, один слишком сильный нажим — и невидимая сущность — или самая яркая галлюцинация калейдоскопа малкавианского безумия — в сознании Томаса может зашевелиться, нашептать предостережение о мерзком змее. Поэтому каждую фразу приходится взвешивать — как алхимик взвешивает ингредиенты лекарства-яда.

[indent] — И здесь возникает самый тревожный вопрос, мой друг. Почему именно эти символы? — Отто намеренно выдерживает паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе и наблюдая, не дрогнет ли Томас, не сожмутся ли его пальцы на подлокотнике. — Простого фанатика, видящего в вашей лавке лишь логово шарлатана, удовлетворили бы пентаграммы или кривые руны. Но эта специфическая, апокалиптическая христианская риторика? Распятие, огонь как кара Господня, обличение лжепророков? — Отто медленно качает головой, его взгляд становится тяжёлым, почти скорбным. — Она пугающе точно ложится на нашу природу, Томас. На то, чем мы являемся в глазах истинных фанатиков: порождениями тьмы. Ходячими мертвецами. Обманщиками, мимикрирующими под живых людей. Лжепророками, отрицающими Бога самим фактом своего существования.

[indent] Он замолкает ненадолго, давая словам достичь цели, и делает ещё один небольшой глоток из стакана

[indent] — Если это так, — продолжает вскоре Отто, и его голос обретает ледяную чёткость, — А детали, увы, складываются в эту картину слишком убедительно — то ваш Маскарад, возможно, скомпрометирован, — подчёркивает он последнее слово, глядя прямо в глаза малкавиану. — Этот человек, судя по его методичности и терпению, не сумасшедший одиночка. Он — миссионер. Фанатик с чёткой целью: разоблачить вас. Вывести вашу истинную сущность на свет. Доказать миру, что монстр ходит среди людей под личиной безобидного торговца чудесами.

[indent] Отто жестом охватывает разложенные фотографии.

[indent] — А эти подарки могут быть не просто угрозами. Они могут быть частью его досье. Намёками для тех, кто, как и он, уже наблюдает за вами и кто должен вскоре понять вашу истинную природу. Или же это изощрённая пытка, — сетит позволяет себе лёгкую, безрадостную усмешку. — Он знает вашу главную слабость — необходимость скрываться. А потому наслаждается, наблюдая, как паранойя разъедает вас изнутри. Как вы мечетесь, зная, что любое открытое действие, любая вспышка силы крови может стать последним гвоздём в крышку вашего гроба. Он держит вас на крючке страха, играя как кошка с мышью, зная, что сама ваша нежизнь зависит от сохранения тайны.

[indent] Отто тяжело вздыхает, и в этом вздохе слышится подлинная горечь — не столько за Томаса, сколько за неизбежность мрачного вывода

[indent] — Прогноз неутешителен, Томас: если ваш сталкер знает или убеждён, что знает — он не остановится. Фанатизм, подпитанный верой в свою праведную миссию — это неукротимая сила. Он будет эскалировать от посланий к действиям. Попытка публичного разоблачения с доказательствами? Нападение на вас при свидетелях, чтобы вынудить продемонстрировать свою силу? Или на тех, кто с вами связан? На вашу дневную помощницу? Он будет вас провоцировать до тех пор, пока вы не совершите фатальную ошибку.

[indent] Вновь в кабинете воцаряется тишина, только тиканье часов заполняет комнату, звуча вдвое громче. Отто поднимает свой стакан с тёмным напитком, делая маленький ритуальный глоток. Невидимая сущность за спиной малкавиана чувствуется им почти физически — как холодок на шее, как шепот на краю слуха. Нужно продолжать говорить, но осторожно, не дать этой тени заподозрить какую-либо манипуляцию. Предложить выбор, но сначала узнать его дно.

[indent] — Прежде чем мы сможем обсудить пути выхода из этой трясины... — начинает Отто снова, продолжая изучать лицо Томаса и пытаясь прочитать реакцию на столь мрачное предсказание. — Мне необходимо понять ваши границы.  На какие меры вы, как хранитель своей тайны, готовы пойти, чтобы устранить эту угрозу? И от чего вы отказались бы категорически, даже ценой собственной нежизни? Ваш ответ, Томас, определит не только наши дальнейшие шаги, но и саму этику нашего сотрудничества в этом деле.

Подпись автора

Mais peu importe,
Car nous sommes frère et sœur

Nous ne faisons qu'un avec l'Univers
Comme les étoiles qui brûlent dans mon cœur.

[indent] Отто наблюдает за Томасом с неподдельным, хотя и тщательно дозированным, интересом. С ненавязчивым вниманием фиксирует каждое микроскопическое изменение на лице малкавиана после первого осторожного глотка. Видимое расслабление мышц челюсти, лёгкий выдох — не разочарование, а скорее... удивление? Затем — второй глоток. Уже увереннее. И третий. Отто отмечает, как пальцы Томаса чуть ослабляют хватку на стакане, как взгляд на мгновение теряет остроту паранойи, сменившись на миг почти человеческим наслаждением от сложной палитры вкуса.

[indent] «Он пьёт», — констатирует Отто внутренне, видя, как Томас, хоть и с лёгкой, едва заметной неохотой оставляет стакан в сторону, как бы на безопасную дистанцию, но не отвергает. Это хорошо. Это славно. Чудесно. Пока — лишь любопытство, осторожное принятие дара. Но вкус запомнится. Сила, заключенная в этом напитке, мягче крови, но ощутимее воды. Со временем жажда этого ощущения... может стать сильнее простой потребности в витэ. Мысль о будущем рисует ясную картину: мистер Финч, всё чаще наведывающийся «просто поболтать» или «посоветоваться», невольно ожидающий желанного бокала тёмного пива. Последователи Сета были мастерами превращения привычки в страсть, а страсти — в зависимость. Это будет долгий путь, но Отто знает цену терпению.

[indent] Пожалуй, ему стоит отправить короткую весточку соклановцев с просьбой прислать рецепт для… разнообразия палитры вкусов и долгосрочных последствий.

[indent] — Рад, что вкус пришелся по душе, — произносит Отто вслух, его голос тёплый, как свет лампы, но без навязчивости. Он лишь констатирует факт, будто отмечая удачный выбор блюда. Потом его внимание полностью переключается на рассказ Томаса о сталкере и его собственных границах. Отто кивает, внимательно слушая рассуждения малкавиана о желании сначала понять, кто стоит за угрозой, попытаться нейтрализовать ее тоньше.

[indent] — Совершенно разумно, Томас, — поддерживает он, когда мистер Финч заканчивает, и кивает одобрительно, как у старший коллега, оценившего логику младшего. — Действовать вслепую, не зная источника и мотивов, — значит плодить новые риски. Ваше желание разобраться — прекрасная проницательность. И я с удовольствием помогу вам в этом, — он делает небольшой глоток из своего стакана, сладковатая горечь приятно будоражит вкусовые рецепторы. — Благополучие одного сородича в нашем хрупком мире напрямую связано с благополучием всех, кто рядом. Позволить такому... фанатику, — Отто слегка морщится на это слово, — нарушить Маскарад — значит поставить под удар не только вас, но и всю невидимую ткань нашего существования в этом городе. Вспыхнет паника, придут охотники, начнутся расследования старейшин... Потому ваша безопасность, Томас — это и наша общая безопасность, — в этих словах он вкладывает и заботу друга, и холодный прагматизм, понятный любому каиниту.

[indent] Наша проблема. Наше решение. Наша безопасность.

[indent] Когда же Томас заговаривает о своих границах — о готовности в крайнем случае пойти на убийство, но предпочтении использовать свои решения, — в глазах Отто мелькает искренний, почти профессиональный интерес.

[indent] — Насилие, особенно со смертельным исходом, — это грубое лезвие. Им можно разрубить узел проблемы, но последствия будут намного серьёзнее. Ваша идея использовать дары собственной крови… — он слегка склоняет голову, оценивая, — ...тоньше. Остроумнее. И, что немаловажно, оставляет пространство для манёвра и сбора информации, — Отто выдерживает мягкую паузу, его взгляд становится глубже, изучающим и бесконечно участливым. — Но более всего меня впечатляет то, как вы говорите о возможности замарать руки, если иного выхода не останется. Эта готовность признать в себе способность на крайние меры... это признак редкой самоосознанности, Томас. Вы знаете свою собственную меру. Это ценно.

[indent] Лесть тонкая, как лезвие бритвы, и оправданная, а потому уместная. Отто ненавязчиво хвалит не решение убивать, а осознанность этого решения. Силу духа, а не жестокость. К тому же, Отто искренне восхищается ясностью, с которой мистер Финч признаёт возможность убийства. Не каждый сородич способен так хладнокровно признать в себе эту способность и обозначить её как крайнюю меру. Это действительно говорит о редкой силе духа и проницательности.

[indent] Но и это восхищение не мешает видеть глубже. Пока Томас говорит твёрдо, сидя в безопасном кресле, потягивая пиво, его решимость кажется нерушимой. Сейчас мистер Финч согласен убить. Но Отто видел слишком много храбрецов у дверей погибели. Видел решимость в их глазах, пока нож не касался плоти, пока не начинала хлестать их собственная кровь или кровь другого существа. Видел, как трескается броня уверенности при первом крике, при первом осознании необратимости. Убийство — это акт, который меняет душу навсегда, даже искажённую проклятием вечной ночи. Кто угодно может думать, что готов убить другое мыслящее создание. Но когда дыхание смертного хрипит у него на губах, когда ломается трахея под пальцами, когда видишь панику в его глазах, осознающих конец... тогда и узнаёшь истинную меру самоосознанности.

[indent] Но это не проблема. Напротив. Это возможность. Если придёт время действовать... если Томас окажется перед необходимостью ступить на этот путь... Отто позаботится о том, чтобы сомнения и колебания не отравили его душу. Акт отнятия жизни у врага, угрожающего самому твоему существованию, не должен быть травмой. Это должно быть очищением. Освобождением. Он станет зеркалом, в котором Томас увидит не убийцу, а защитника, исполнителя суровой необходимости. Отто сделает всё, чтобы душа мистера Финча не изнывала от тоски или угрызений, а приняла этот шаг как неизбежный и правильный ритуал выживания, чтобы рана совести затянулась быстро и безболезненно, оставив лишь рубец силы, а не язву раскаяния.

[indent] Но затем его выражение лица меняется — лёгкая тень досады, почти горечи мелькает в сдержанных эмоциях. Отто тяжело вздыхает, поставив стакан на стол.

[indent] — Но тут есть загвоздка, Томас, — говорит он, и в его голосе впервые за вечер звучит нота усталости. — Работа, о которой вы просите — выяснить, кто стоит за этим всем, подготовить почву для вашего... калейдоскопического вмешательства... это не дело одной ночи. Это требует времени. Тщательности, — Отто смотрит на Томаса прямо, его взгляд открытый и чуть извиняющийся. — Я с радостью посвящу этому время и силы. Но, к сожалению, моё участие не ограничивается лишь расследованием. Я — сир, и это накладывает на меня определённые обязательства.

[indent] Отто выдерживает паузу, давая слову «сир» прозвучать со всем его весом и ответственностью.

[indent] — Моя протеже, Элис, молода. Порывиста. Полна той энергии, которую дарует витэ, но ещё не обрела должной осмотрительности, — Отто позволяет себе тёплую улыбку, в которой читается и забота, и лёгкое сожаление. — Пока я буду погружен в вашу деликатную проблему, мне будет сложно уделять ей столько внимания, сколько требуется для её наставления. И я опасаюсь, что без присмотра её любопытство или юношеская бравада могут завести её в опасные воды.

[indent] Отто наклоняется чуть вперёд, к Томасу, его голос становится доверительным, почти конфиденциальным.

[indent] — Вот о чем я вас прошу, Томас. Совсем небольшая услуга, в обмен на мои усилия по вашему делу. Не могли бы вы просто приглядеть за Элис в ближайшие ночи? Не опекать, не читать нотации — просто быть рядом, чтобы она не натворила бед. Ваше присутствие, ваша... современность, — он снова улыбается, на этот раз с лёгкой иронией, — будут для неё полезнее, чем мои старомодные наставления. Она порой намекает, что скучает в обществе антиквариата вроде меня. Ваша компания, ваши разговоры о вашем салоне, о мире людей... это могло бы быть для неё глотком свежего воздуха. И дало бы мне спокойствие сосредоточиться на нашей общей проблеме.

[indent] Он даёт время, чтобы мистер Финч обработал эту просьбу, которая звучит как доверие, как признание Томаса достойным наставником (пусть и временным). Что дурного в том, чтобы помочь старику в его отцовских заботах? Маленькая просьба сетита в ответ на серьёзную, смертельно важную просьбу малкавиана с совершенно прозрачными условиями.

[indent] — И ещё одно, — добавляет Отто, его тон снова становится деловым. — Для эффективного начала работы мне нужен материал. Вещи, которые оставил сталкер. Фотографии — хорошо, но что-то, к чему он прикасался непосредственно. Любой предмет, несущий на себе его отпечаток. Это даст нам преимущество, Томас. Позволит переиграть его, пока он лишь играет с вами в кошки-мышки, — взгляд Отто — острый, стратегический, вдумчивый и оценивающий проблему как занятную головоломку. — Принесите мне этот след. И мы начнём обращать его же оружие против него самого.

Подпись автора

Mais peu importe,
Car nous sommes frère et sœur

Nous ne faisons qu'un avec l'Univers
Comme les étoiles qui brûlent dans mon cœur.