[indent] Туман над заливом висит густой, молочно-серый, и он заливает всё: ржавые корпуса траулеров, покосившиеся склады, штабеля гниющей рыбацкой сетки, покрытые чаячьим помётом. Воздух тяжёлый, пропитанный тройным коктейлем: солёной гнилью низкого отлива, едким запахом мазута и сладковатой вонью разлагающейся рыбы, которую вынесло на берег под одним из причалов. Морось, не дождь, а именно эта противная, вечная морось сеет из неба, превращая всё в холодную и склизкую пародию на реальность.

[indent] Порт живёт своей ночной и не слишком легальной жизнью. Где-то в тумане, на другом причале, орут по-испански. Под тусклым мерцающим фонарём копошатся фигуры в мокрых куртках: мексиканцы-нелегалы, горами перетаскивающие ящики с непонятным грузом с борта старого обшарпанного сухогруза под панамским флагом. Рядом, чуть тише, но не менее интенсивно трудятся азиаты — вьетнамцы или тайцы, хрен их разберёшь, их лица, как и фигуры, теряются в серой мгле и капюшонах. Они выгружают длинные ящики, от которых несёт чем-то солёным и чужим — то ли угрём, то ли чем похуже. Редкий человек-моряк, ковыляющий с фонарем, бросает на эту возню равнодушный взгляд и идёт дальше, растворяясь в туманной пелене. Его это не касается. Его касался только холод и желание, чтобы ночная смена поскорее закончилась.

[indent] Над всем этим слышны крики чаек — не романтичные, а истеричные, хриплые, пронзительные и голодные. Они носятся в тумане как безумные, выхватывая из мрака куски рыбы, объедки или просто орут от голода и сырости. Одна из тех, что понаглее, пикирует к штабелю сетей у самого края причала. Там, ловко шныряя между мокрыми канатами, орудует бродячий кот — чёрный и тощий, мокрый до костей, он, как заправский вор, вытаскивает из полураскрытого ящика мелкую серебристую рыбешку. Чайка устраивает скандал, хлопая крыльями, и орёт на кота благим птичьим матом. Кот, не выпуская добычу, только глухо рычит и прижимает уши — местный бандит, не привыкший уступать.

[indent] И вот на фоне всего этого великолепия, на корме безымянной яхты, которая хоть и выглядит потрепанной жизнью, но дышит упрямой живучестью, разыгрывается своя драма. Фонарь над входом в рубку бросает желтый маслянистый свет, в котором кружатся мириады капель.

[indent] Соломон не видит своего отражения в лужах, но более чем уверен, что похож на того драного мокрого кота. Кожаная куртка вся тёмная от влаги, из рубашки воду можно выжимать, волосы слипаются на лбу. А ещё Сол в бешенстве — нависает над своим собеседником и хочет оторвать его голову, отправив в недолгий полёт в море. Перед ним топчется Гектор, бруха-анарх, недавний знакомый — скажем спасибо маленькой котерии анархов на территории города. Гектор широк в кости, но сейчас кажется меньше, ссутулившийся, его лицо — месиво из щетины, старых шрамов и непреодолимого упрямства.

[indent] — Ты мне сейчас сказал что, Гек? Повтори, — шипит Вайс, тыча пальцем  грудь Гектора с такой силой, будто хочет проткнуть его насквозь. — Я хочу, чтобы ты пропустил это ещё раз через свой мозг, размером с дохлую сардину, и осознал, что ты только что мне выдал!

[indent] Сол резко машет рукой в сторону невидимого из-за тумана города — пробиваются разве что редкие тусклые огни домов с неспящими в поздний час людьми.

[indent] — Дикая Охота? На этих двоих?! И ты, блядь, говоришь об этом только сейчас?! Здесь, на борту моей яхты, которую я только чудом небесным и половиной твоей жалкой оплаты из этой дырявой торбы, — пинает он рюкзак у ног и слышит хруст нескольких пачек наличных, глухой шелест кирпича с белым порошком (ведь кокаин — бессмертная валюта отчаяния) да звон жалкой горсти патронов, — поставил на воду?!

[indent] Соломон только сейчас узнаёт настоящую причину срочности переправки пассажиров.

[indent] Гектор, с неожиданной для него растерянностью, лишь бормочет, пытаясь вставить хоть слово в ответ:

[indent] — Сол, слушай... Я ж говорил — дело горит! Просто пылает! Надо было срочно…

[indent] — Срочно?! — рявкает Сол так громко, что перебивает даже неугомонных чаек. — Срочно — это когда твой гуль накурился и пошёл хуи на лбу старейшин рисовать! Но никак не «тебе на голову вот-вот свалится целый шабашитский фургон, жаждущий крови», — он делает паузу, чтобы немного прийти в себя, и опасно щурится, оглядывается через плечо с опасением параноика, который ожидает засады в любой момент. — Гектор, ты в курсе, что «ласомбра-анарх» значит для любого ублюдка с символом Шабаша на жопе?! Для них я не призовой пони! Я — причина устроить показательную порку с огнём и дыбой! И ты подсовываешь мне дезертиров, за которыми гонится вся их шабашитская свора?! Ты хоть одной своей извилиной подумал, что это значит для меня?!

[indent] Дикая Охота. Два слова висят в воздухе как запах гниющей рыбы. Соломон чувствует, как что-то холодное и тяжёлое подпитывает его ярость изнутри не хуже бензина. Это не просто риск. Это катастрофа. Шабаш. На хвосте. Дезертиры. Каждое слово — гвоздь в крышку его гроба. Вайс мысленно ощупывает эти слова как старую ноющую рану. Для шабашитов он — не просто цель. Он — персональное оскорбление клана, основавшего Меч Каина, плевок в лицо, гнойник на теле их гордости, воплощение и символ двойного предательства — клана и секты. Взять ему пассажиров-дезертиров — это не работа, а самоубийство с отсрочкой. А Гектор, этот кретин с лицом дохлой камбалы, даже не подумал предупредить. Соломон сглатывает ком бешенства, ощущая, как тени у его ног начинают сгущаться, тянутся по мокрым доскам палубы к ногам Гектора, как чёрные щупальца Бездны лижут подошвы сапог — бессознательно, лишь рефлекс хищника, загнанного в угол, но потом они отступают.

[indent] Гектор озадаченно почёсывает затылок, смотрит куда-то мимо Сола, на чайку, клюющую дохлую рыбу в белёсую глазницу.

[indent] — Ну... типа... ты же везёшь таких... я думал…

[indent] — Ты думал? Ну и ну! Прорыв! Нобелевскую премию тебе! — вновь заводится Вайс, вещая фальшиво-сладким тоном убийственной ярости, а потом резко сбрасывает слащавость, пока тени сгущаются у его ног. — Ты не думал, Гек! Ты тупо притащил сюда свой зад и этих беглых крыс, потому что тебе было удобно! Потому что я здесь! Потому что я перевозчик! Ну так слушай сюда, мыслитель: перевозчик, который везёт шабашитских дезертиров, когда за ними идет Дикая Охота, — это не перевозчик! Это мишень с надписью «убить первым» на лбу! Особенно жирными буквами!

[indent] Койот. Где чёртов койот? Его проводник, малкавиан, с его безумными, но улавливающими риски предчувствиями. Тот, кто чует беду за версту. Тот, кто сейчас где-то там, в этом туманном аду города, по своим делам, а может, что уже в соседнем штате — они договорились встретиться через месяц в Бандоне. Его отсутствие становится зияющей дырой в броне — Сол чувствует себя слепым и глухим. Один. С яхтой, которая может стать могилой. С этим идиотом Гектором. И с нависшей шабашитской угрозой. Тени снова тянутся к Гектору, сливаясь с мраком под его ногами. Гектор же бурчит что-то не слишком разборчивая, избегая взгляда Сола, который прожигает его насквозь как ржавчина сталь, и делает шаг назад, пятясь от аномально шевелящейся тени под ногами. Соломон внезапно переходит на шёпот, ледяной и опасный:

[indent] — А пассажиры? Эти пассажирчики? Они в курсе маленького нюанса, что их капитан — не просто анарх, а тот ласомбра, из кишок которого их бывшие дружки хотят губную гармошку сделать? Ты им об этом сказал?

[indent] Гектор морщит лоб, искренне пытаясь вспомнить:

[indent] — Ммм... Э-э-э... Не помню, Сол. Кажись, сказал... что-то вроде... Или нет? — пожимает он плечами. — Спешка, понимаешь? Ты тут... ну, типа…

[indent] Соломон замирает. Потом медленно, очень медленно подносит ладонь к лицу, как будто пытается удержать себя от взрыва новой порции высокоматерных ругательств. Голос его звучит тихо, но каждое слово — как удар молотка по наковальне:

[indent] — Ты. Не. Помнишь, — выдерживает он паузу, тишину которой нарушают лишь шум порта и крики чаек. Весь его гнев, всё бешенство сжимаются в точку абсолютного нуля. Потом он так же медленно опускает руку, и лицо искажается гримасой чистого, беспримесного недоверия к реальности. — Гектор, ты даже не помнишь, какие слова выпустил из своей дырявой башки! Ты мог им наобещать золотые горы! Ты мог им сказать, что я — сам Каин в отпуске, блядь! А они могли решить, что лучший способ спастись от Шабаша — это в качестве извинения сдать меня! Потому что ты, кретин благословенный, не помнишь!

[indent] Для него, ласомбра, что хуже камарильского отступника, выживающего на грани, каждое слово, обещание, деталь сделки — кирпичик в шаткой стене репутации. Сломаешь один — рухнет всё, и под обломками найдут лишь пепел. Соломон выдыхает, и тени у его ног ползут вверх на миг как крылья испуганной вороны, прежде чем снова упасть и застыть. Гектор пытается что-то промямлить, но Сол его уже не слушает. Мысли мечутся: койот? Нет койота. Вайс один. Яхта без имени — единственный козырь. Шабаш. Дезертиры. Нож в спину от тупицы. Туман. Идеальная засада. Соломон вновь оглядывается — тени порта кажутся вдруг слишком густыми, слишком живыми. Любой силуэт в тумане может оказаться не грузчиком, а шабашитским лазутчиком. Любой крик — не пьяным матросом, а сигналом к кровавой бойне. И все из-за ослиной памяти Гектора.

[indent] Сол уже готов продолжить свою тираду, возможно, с физическим подкреплением аргументов, когда его взгляд, скользящий по пирсу в поисках хоть какого-то вменяемого объекта для вымещения ярости, натыкается на две фигуры, выплывающие из серой стены тумана у самого края причала. Мужчина и женщина. Тени в ночи. Беглецы. Причина всей этой чертовщины. Соломон замолкает. Весь его внутренний шторм — ярость и расчёт – схлопывается в ледяной твёрдый шар где-то под ребрами. Его пальцы бессознательно сжимают влажные холодные перила так, что дерево начинает трещать. Влажный воздух трещит от внезапной тишины, нарушаемой лишь вечной моросью, далёкими криками грузчиков и воплями голодных чаек. Тени у ног Вайса замирают, напрягшись как пружины. Сол уже знает ставки — его нежизнь, его яхта, его хрупкая свобода — против их страха и одержимости Меча Каина, незримо витающий в сыром мартовском тумане. Ковчег или гроб. Сейчас всё решится.

[indent] Соломон не даёт им опомниться. Он делает один шаг к самому краю палубы, нависая над ними как грозовая туча. Его тень, отброшенная фонарем, разрастается и тянется по мокрым доскам пирса, почти коснувшись их ног — чёрная, бесформенная, пугающая. Влажный воздух словно становится ещё тяжелее, насыщенный откликом прямиком из Бездны.

[indent] — Здарова, беглецы. Тут у вас вид на океан, свежий туман и весёлый капитан-анарх, — салютует Вайс пальцами от виска своим пассажирам, его голос — низкий, хриплый, искрящийся мрачным весельем и перекрывающий визг чаек и далёкую ругань. — Но прежде — два вопроса. От ответов зависит, поплывёте вы или отправитесь кормить крабов прямо здесь.

[indent] Сол выдерживает паузу, достаточную, чтобы его тень на пирсе сгустилась ещё больше, обретая смутные очертания когтистых лап. Его взгляд, острый как бритва, скользит с лица мужчины на фигуру женщины.

[indent] — Первый: согласны ли вы, узрев меня во всей красе, — слегка разводит он руки, демонстрируя себя — мокрого, злого и с тенью, тянущейся от палубы к ладони, — не орать «Ласомбра! Шабашит!» и не пытаться немедленно вонзить мне в сердце первый попавшийся острый предмет? Потому что если нет... Шабаш вас даже не найдёт.

[indent] Вопрос повисает в воздухе, тяжёлый как свинец. Даёт им время подумать и осознать, кто будет занимать морской перевозкой и в какую передрягу они угодили.

[indent] — Второй: если нам по пути крайне не повезёт — и я имею в виду, что из этого тумана вылезет не просто кит, а целая шабашитская стая, — согласны ли вы помочь мне их прикончить? Не бежать, не прятаться, не сидеть в трюме. А вцепиться в глотки. Потому что иначе… — показывает Вайс большим пальцем через плечо, в сторону бескрайней и скрытой туманом темноты океана — ...наша следующая остановка — дно. И я не смогу вам помочь — буду слишком занят тем, чтобы не стать их новым трофеем.

[indent] Соломон выдерживает ещё одну паузу и не ждёт слов Гектора, который поспешно кивает и начинает пятиться в туман. Его взгляд как радар проходится по лицам сородичей, ища призрак малейшей фальши, отголосок сомнения.

Отредактировано Solomon Weiss (1 августа 00:27)

[indent] Туман над портом висит непроглядной пеленой, воздух вокруг густой и тяжёлый, пропитанный запахом гниющей рыбы, мазута и влажного дерева. Где-то в белёсой мгле орут чайки — не мелодично, а пронзительно-истерично, словно спорят из-за добычи с невидимым в темноте котом. Со стороны другого причала доносятся приглушённые крики на испанском и лязг погрузочного оборудования — ночная смена мигрантов работает без перерыва.

[indent] Соломон почти не смотрит на эту суету, его взгляд прикован к двум фигурам перед ним. Паранойя, его верная спутница, шепчет на ухо знакомые предостережения: «Шабаш. Не-дезертиры. Ловушка. Они отведут тебя прямиком к тем, кто с удовольствием намотает твои кишки на штурвал». Вайс молча оценивает эту парочку, своих новых пассажиров: потрёпанная одежда, свежие раны, усталость в глазах. Выглядит правдоподобно. Слишком правдоподобно?

[indent] «Не всякий шабашит — ласомбра, и не всякий ласомбра — шабашит». Фраза Солдатика — Уилла — вертится в голове, навязчивая и обнадёживающая. В ней есть горькая истина, которую Сол знает лучше кого бы то ни было. А Гектор... Гектор — идиот, да. Но идиот, который до сих пор, чёрт возьми, ни разу не ошибался настолько, чтобы подставить его под смертельный удар. Его поручительство — слабое, но всё же утешение.

[indent] Ледяной внутренний голос не унимается: «А если именно этот раз станет первым?» Вайс чувствует, как тени у его ног беспокойно шевелятся, отражая внутреннюю борьбу. Он смотрит на их напряжённые лица, видит в них загнанных зверей. Таких же, как он сам много лет назад. Наконец, с резким, почти яростным выдохом, он ломает внутреннее сопротивление. Тени у его ног отступают, растворяясь в привычном мраке.

[indent] — Чёрт с вами, — хрипит он, голос срывается на первой фразе, прорываясь сквозь ком паранойи в горле. — Полезайте на борт, пока этот туман не съел нас целиком.

[indent] Вот и всё. Бросок костей сделан — и остаётся только молиться, чтобы на них не выпали единицы… ах да, Соломон атеист, а потому ему молиться некому. Два беглеца на борту, Дикая Охота на хвосте, ещё одна чудесная ночь нежизни. Гектор, будь ты проклят, если это ловушка.

[indent] Вайс выискивает взглядом бруху, который хочет как можно скорее скрыться в тумане.

[indent] — А с тобой, мыслитель, — Сол дарит товарищу-анарху прощальный салют от виска, — мы ещё не закончили. Надеюсь, эта оплата покроет мой будущий невроз. Если нет — я найду тебя и из тебя же её выбью.

[indent] Он разворачивается к Уиллу и Лыбе и жестом приглашает их подняться на борт.. Теперь остаётся только плыть и надеяться, что на этот раз чутьё не подведёт. Сол одаривает пассажиров самой невесёлой улыбкой на свете:

[indent] — Прежде чем начнём экскурсию по моим апартаментам, — его голос звучит чуть громче, чтобы перекрыть шум прибоя, — маленький вопрос на засыпку. Нет ли у кого-нибудь морской болезни? Путь предстоит долгий, и мне не хотелось бы потом отмывать палубу от кровавой похлёбки. Шутка. Но не совсем.

[indent] Не дожидаясь ответа, Вайс указывает им на скамью у входа в рубку.

[indent] — Присядьте и пока что просто держитесь. Нужно отвести нас подальше от этого гостеприимного берега. Потом разберёмся со всем остальным.

[indent] Яхта, старая и потрёпанная, дышит упрямой живучестью. Её корпус покачивается на чёрной, маслянистой воде, поскрипывая такелажем и бортами. Соломон провожает Гектора коротким кивком — тот неловко машет в ответ и растворяется в тумане, как призрак.

[indent] Палуба отзывается на каждый шаг усталым скрипом, а такелаж звякает на ветру унылой мелодией. Кажется, сама яхта говорит: «Мне плевать на ваше мнение, я всё ещё на плаву». Соломон поворачивается к рубке, заходит в  маленькое капитанское помещение. Снимается с якоря — железная цепь с глухим лязгом ползёт по клюзу, поднимая со дна пузыри и муть. Заводит двигатель — старый дизель рычит, кашляет чёрным дымом и издаёт ровное, глухое урчание. Вайс берётся за штурвал, его пальцы уверенно лежат на потёртом дереве. Он сдает назад, отходя от причала медленно, почти неслышно — только вода расходитсяпод кормой и волны лениво бьются о бетон.

[indent] Яхта отходит от берега, оставляя за собой полосу пены и тёмную воду. Огни порта тают в тумане, превращаясь в размытые жёлтые пятна, а затем и вовсе исчезая. Крики чаек становятся тише, теперь их почти заглушает рокот мотора и плеск волн о борт. Воздух становится чище — теперь в нём лишь солёная свежесть моря и запах влажного дерева. И только когда берег окончательно скрывается из вида, а яхта выходит на открытую воду, Соломон слышит тихое шуршание у себя за спиной. Он оборачивается и видит тощего кота — того самого, что воровал рыбу у причала. Кот сидит на палубе, как ни в чём не бывало, вылизывает мокрую лапу и смотрит на Сола спокойным, почти насмешливым взглядом.

[indent] Вайс качает головой, но ничего не говорит. Просто поворачивается обратно к штурвалу, направляя яхту вперёд, в тёмное, покрытое туманом море. Впереди — долгая ночь, полная неизвестности и риска. Но пока что яхта идёт вперёд, оставляя позади туман, берег и всё, что было там.

[indent] Соломон позволяет себе расслабиться на секунду. Он переводит двигатель на ровный ход, фиксирует штурвал и наконец выходит к Уиллу и Лыбе.

[indent] — Ну вот, — говорит он, вытирая влажные руки о брюки. — Теперь мы официально никому не нужны. Кроме разве что чаек да следующей береговой охраны, но с ними я как-нибудь договорюсь.

[indent] Вайс окидывает пассажиров оценивающим взглядом, затем делает широкий жест рукой, охватывая палубу.

[indent] — И добро пожаловать в мой скромный дворец. Экскурсия будет короткой, но информативной, — он движется вдоль палубы, его шаги уверенные даже на покачивающемся на волнах судне. — Идёмте.

[indent] Сперва — пассажирские места, где царит не хаос, а тот самый контролируемый беспорядок. Все иллюминаторы и щели наглухо заколочены стальными ставнями изнутри, стыки проклеены чёрной изолентой, создавая полную, абсолютную темноту, которую нарушают лишь несколько ламп, питаемых от судовых аккумуляторов. На всякий случай в углу стоит исправный масляный светильник, а рядом висят огнетушитель и пожарное одеяло. Напротив, намертво привинченные к переборке, виднеются две узкие койки для гостей, неподалёку на крюках красуется походный гамак — Вайс предпочитает качаться в одном ритме с волнами, будто бы ему не всё равно, как проваливаться в сон без сновидений. 

[indent] — Не пятизвёздочный отель, но для того, чтобы выспаться и не сгореть на солнце, сойдёт, — Сол указывает на привинченные к стене койки, рядом с которыми на полках ютятся стопки книг и инструменты, разложенные с педантичной аккуратностью. — Бельё чистое, не беспокойтесь.

[indent] На внутренней стороне двери висит своеобразная «доска почёта»: фотографии разной степени качества, в чьи лица были воткнуты дротики, некоторые перечёркнуты крестом. Повсюду лежат стопки книг в мягких обложках, потрёпанных влагой и временем — библиотека, спасающая от морской скуки. Тут теснятся детективы Чандлера и Эллроя, научная фантастика Дика и Гибсона, труды Макиавелли и Сунь-цзы, справочники по навигации и несколько сборников кроссвордов, испещрённых размашистым почерком. На полке у гамака стоит комбо-проигрыватель с колонками, а рядом — аккуратно рассортированная коллекция пластинок, кассет и дисков. В углу висит скромный гардероб: майки, гавайские рубашки, кожаная куртка, а на полке восседает небрежно состряпанное чучело детёныша крокодила.

[indent] Воздух пахнет озоном, полировкой для дерева, кожей и слабым металлическим запахом крови из старенького холодильника, где хранится единственный провиант. а на белой поверхности кто-то намалевал фломастером красноречивое послание: В БЕЗДНУ ШАБАШ, НАХУЙ КАМАРИЛЬЮ. Синие разводы вокруг букв красноречиво намекают на безуспешную попытку стереть эту художественную мысль. Сол открывает дверцу, достаёт два пакета с кровью из заначки и протягивает Уиллу и Лыбе.

[indent] — Держите, вам это нужнее, — его голос ровный, без эмоций, чистый прагматизм. — Правило простое: голодные сородичи на борту — это мина замедленного действия. Так что не стесняйтесь и подкрепитесь. Нам всем нужно быть в форме.

[indent] Он отступает на шаг, давая им пространство, и ждёт, пока они утолят первую остроту жажды. Затем Вайс указывает на люк в полу:

[indent] — Внизу — трюм. Там хранится всё, что может понадобиться для ремонта и чего лучше не касаться без моего разрешения,  — его взгляд становится серьёзным. Сол не ждёт, что кто-то начнёт спорить, и затем кивает в сторону узкого прохода на выход. — Теперь идём дальше. Здесь тесно, не развернуться, — Вайс выходит первым, его плечо почти задевает стены, увешанные инструментами и картами в прочных пластиковых файлах. Воздух становится ещё гуще, пахнет старым деревом, металлом и чем-то ещё — электрической статикой, может быть.

[indent] Вайс отодвигает тяжёлую дверь из полированного тика, впуская Уилла и Лыбу в капитанскую рубку. Пространство здесь немного шире, но не менее насыщено деталями. Пепельницей, полной ёжика сигарет, служит огромная раковина наутилуса, баллон со смазкой WD-40 и рулон изоленты лежат под рукой. Где-то на панели приборов мигает лампочка, контакты которой обмотаны изолентой. Под потрескавшимся, но чисто вымытым стеклом иллюминатора на массивном столе развёрнута самая большая карта, усеянная канцелярскими кнопками. Стены тоже не пустуют — одна почти целиком занята картой мира, опутанной нитями и булавками.

[indent] — Падайте, если найдёте куда, — Соломон сам опускается в потёртое кожаное кресло у штурвала, которое тихо поскрипывает. Его пальцы бессознательно проводят по поверхности карты, ощущая шероховатость бумаги. — Вот и моё королевство. Всё, что у меня есть, и всё, что я знаю.

[indent] Он обводит рукой пространство, указывая на россыпь канцелярских кнопок на карте кнопки.

[indent] — Жёлтые — Камарилья. Зелёные — анархи. Красные — Шабаш. Синие — хуй знает что, но обычно ничего хорошего, — его палец скользит вдоль нарисованного побережья. — Я хожу там, где зелёное. Иногда — где жёлтое, если очень припрёт. Красное — это верный способ превратить эту яхту в свой гроб. Особенно для меня и от рук моих кузенов.

[indent] Он смотрит на парочку, откинувшись на спинку кресла. Тянет руку в карман рубашки, нащупывая пачку сигарет. Тихо щёлкает колёсико зажигалки, огонёк вспыхивает в каюте — Сол протягивает пачку пассажирам, предлагая хотя бы немного всем им наконец-то расслабиться.

[indent] — Теперь о маршруте, — продолжает он спокойно. — Мой курс лежит на север, до Сибрука. По пути есть несколько портов, где можно сойти — Флоренс, Линкольн, Манзанита и Астория. Выбирайте любой, отмеченный зелёным. Или плывём до конечной — тут уж решайте сами.

[indent] Вайс делает небольшую паузу вместе с затяжкой, давая им обдумать, прежде чем перейти к главному.

[indent] — Гектор передал мне деньги и патроны. Мило, конечно, с его стороны, но самая ценная валюта здесь, — Соломон вновь указывает на карту, — не металл и не бумага, а информация. То, что знаете вы и не знаю я.

[indent] Его голос остаётся ровным, без намёка на приказной тон.

[indent] — Ваши сведения о передвижениях Шабаша, смене власти в городах, сильных и слабых точках — страховка для всех нас. Для меня — чтобы не войти в гавань, где меня уже ждут дорогие братья и сёстры. Для вас — чтобы не сойти на берег прямо в лапы той самой стаи, от которой бежите.

[indent] Сол смотрит сквозь пелену дыма на своих пассажиров внимательно, но без давления.

[indent] — Начните с любого города. С того, что считаете самым важным. Или с того, что первым пришло в голову. И да, кстати, в честь чего вы решили слинять?

[indent] Яхта упрямо движется на север, разрезая носом чёрную воду. Туман не отступает, лишь сменился ледяной моросью, которая оседает на палубе и такелаже мельчайшими блестящими кристалликами. Снаружи холодно и сыро, но внутри царит относительное спокойствие. Огни яхты — тусклые красный и зелёный у правого и левого борта, да белый на топовой мачте — горят вполнакала, едва пробивая молочно-серую пелену. С дальнего расстояния их почти не разглядеть, что и требуется — быть призраком, пятном в радаре, ничем.

[indent] В какой-то момент из тумана, словно левиафан, выползает громада сухогруза. Сперва доносится низкий, угрожающий гудок, затем в молочной пелене проступают слепящие огни — белые, красные, яростные. Он проходит в какой-то полумиле, но его размеры и скорость заставляют яхту мелко и нервно подрагивать на его мощной кильватерной струе. Соломон инстинктивно крепче сжимает штурвал, мысленно отмечая: «Чуть левее — и он бы размазал нас по воде. Никто бы даже щепки не нашёл».

[indent] Внутри, в кают-компании, царит относительное спокойствие, нарушаемое лишь ровным гулом двигателя. Подобранный безбилетник — тот самый тощий чёрный кот — облюбовал гамак Сола, развалившись там с видом полного хозяина жизни. Соломон, бросивший на него взгляд по пути на палубу, скупо усмехается про себя. «Ладно, спи пока. Если начнётся настоящая жопа, и есть будет нечего... ты станешь первым, кого мы сожрём. Мерзко, да. Но с голодухи и не такое съешь». Он мысленно отгоняет эту картинку. Вообще-то он свою яхту в Ноев ковчег не собирался превращать. Но что поделать — жизнь и да нежизнь вносят коррективы.

[indent] Прошлые сутки показали, что пассажиры ведут себя смирно. Соломон, стоя у штурвала, успел к ним даже немного привыкнуть. Да, они из Шабаша. С ремаркой «беглецы, отступники и дезертиры из Шабаша». И всё же сам факт их происхождения заставляет Вайса внутренне содрогаться. Он слишком хорошо знает, какая фанатичная, всепоглощающая чума этот Меч Каина.

[indent] Сама эта идея — слепая вера в какого-то мифического Первого Убийцу, в сказку про Адама, Еву и их сыновей — вызывала у него глухое, физиологическое отвращение. У них нет ни свидетелей, ни доказательств, только древние басни, пересказанные тысячу раз. И ради этой байки, этого религиозного бреда, они готовы резать глотки и сами ложиться костьми, с именем Каина на исступлённо шепчущих устах. Для Сола, закоренелого атеиста, не верившего ни в бога, ни в чёрта, этот слепой трепет перед несуществующим видится лишь как признак слабости ума. Шабаш — это в первую очередь свора фанатиков с промытыми мозгами, а уж потом — чудовища и монстры. Их стадный инстинкт, их готовность слепо следовать чужим догмам, не утруждая себя собственными мыслями, вызывает в нём куда большую брезгливость, чем их когти или вампирская сущность. Это была психическая зараза, против которой нет иммунитета кроме собственного здравомыслия. Большинство так называемых братьев-сестёр Вайса — именно такие наглухо отмороженные фанатики, и в Лос-Анджелесе Солу довелось познакомиться с теми ласомбра, чьи взгляды были обращены в прошлое, а не в будущее. Знакомства не понравилось никому. Так что в бегстве этой парочки есть своя логика.

[indent] Сол даже, к своему удивлению, почувствовал лёгкое уважение, когда Уилл кивнул на его коллекцию винила и выдал что-то одобрительное про «настоящую музыку», разглядывая обложки Metallica, Slayer, Beastie Boys и AC/DC. В конце концов, эти пластинки, диски и кассеты — его спасение от безумия в долгие недели штиля, когда топливо на исходе, а до берега — сотни миль. Пока Мастейн слушал хриплый бас, Вайс лежал в своём гамаке, почитывая потрёпанный детектив в мягкой обложке, покуривая сигарету за сигаретой и лишь покачивая ногой в такт приглушённому рокоту. Вот так и убивается время в море — не героически, не романтично, а практично и методично, чтобы не сойти с ума от монотонности волн и вечного тумана за бортом.

[indent] Сол присматривает за ними, но не дышит в затылок. Он оставляет им пространство, позволяя Лыбе и Уиллу обсуждать своё — будь то шёпотом в углу каюты или тихим разговором на палубе. Сам он лишь вполуха прислушивается к обрывкам фраз — не из праздного любопытства, а как разумная подстраховка. Абсолютного доверия нет и не будет, но и требовать от них постоянного внимания или исповедей он не станет. Пару раз он сам с Лыбой поболтал — обменялись парой историй о былых стычках. Не героическими сагами, а скорее чёрными, циничными байками, похожими на дурные анекдоты. Пока она с Уиллом резали глотки слугам Камарильи где-то в промозглых индустриальных пригородах, он под шквальным огнём отбивался от нашествия азиатских сородичей в Лос-Анджелесе. И теперь они скупо, без пафоса, делились этими воспоминаниями, как старые солдаты, пережёванные нежизнью.

[indent] Чтобы убить время, пока ветер, слабый, но упрямый, толкает яхту вперёд, он предложил им втроём сыграть в карты. Не для дружбы, а против скуки. Покер, блэкджек, бридж, рыбка — чем только не приходится занимать мозги, когда ты заперт в маленьком пространстве без связи с внешним миром. Ставки — смехотворные: на лишний глоток крови из пакета, на завалявшиеся в кармане монеты, а то и на мешочек кокаина. У Сола всегда припрятан запас этого добра — бессмертная валюта отчаяния, что одинаково хорошо идёт и в торгах с людьми, и в качестве взятки, и для скрепления сомнительных сделок между сородичами.

[indent] Но сейчас не до игр.

[indent] Соломон стоит на корме, курит, запрокинув голову. Его взгляд прикован к одинокой чайке, описывающей круги над мачтой. Птица белая, обычная. Но он видел её вчера. И позавчера. И вот она снова. Она не садится на палубу, не пытается отдохнуть. Она просто парит, тратя силы на бесконечное кружение.

[indent] Паранойя Сола, всегда дремлющая где-то на задворках сознания, просыпается и шепчет: сраная птица это чьи-то глаза и уши. Вайс слышал байки — некоторые сородичи умеют влезать в сознание тварей поменьше. Псы, крысы, вороны... а почему не чайка? Лучше уж выглядеть параноиком, боящимся птицы, чем пропустить знак и встретить окончательную смерть из-за собственной небрежности.

[indent] Сол делает последнюю затяжку, бросает окурок за борт, где тот гаснет с коротким шипением, и, не поворачиваясь, окликает:

[indent] — Эй, Билли Бонс! — его голос хрипло режет ночную тишину. — Поди-ка сюда на минутку.

[indent] Он ждёт, пока Уилл появится рядом, и указывает пальцем в небо, на белую точку в темноте.

[indent] — Скажи мне, это я свихнулся в конец, — говорит Соломон мрачно, не отводя взгляда от птицы. — Или эта крылатая стерва действительно шпионит за нами? Ты же с их фанатиками бок о бок служил. У них такое в ходу?

[indent] Соломон слушает Уилла молча, скрестив руки на груди и привалившись спиной к мачте. С каждым словом гангрела лицо Вайса становится всё мрачнее — не от страха, нет, страх он давно научился запирать где-то глубоко, в той части себя, которая ещё помнила, каково это — бояться по-настоящему. Это другое. Это усталая, привычная, родная злость. Та самая, которая поднимается из глубин всякий раз, когда нежизнь в очередной раз подтверждает простую истину: оптимизм — это болезнь, которой он переболел ещё в шестидесятых, когда Ксавье методично выжигал из него остатки человеческой наивности.

[indent] «Сраная птица оказалась шпионом. Шабаш на хвосте. Ну разумеется. Просто превосходно. Именно этого мне и не хватало для полного счастья».

[indent] Сол знал, что какое-то дерьмо случится — чувствовал это нутром, тем самым звериным чутьём, которое развивается у всякого, кто достаточно долго живёт на грани. Это чутьё не подводило его ни в Перте, когда он охотился на старого вентру, ещё не зная, что охотится на чудовище. Ни в Лос-Анджелесе, когда азиатские сородичи хлынули в город подобно приливной волне, сметая всё на своём пути. Ни во время бесконечных скитаний вдоль побережья, когда каждая гавань могла оказаться последней, а каждый встречный огонёк в тумане — предвестником окончательной смерти.

[indent] И всё равно — каждый раз, когда Меч Каина напоминает о своём существовании, что-то внутри скручивается в тугой ледяной узел. Даже не страх. Скорее — усталость. Бесконечная, давящая усталость от того, что прошлое отказывается оставаться в прошлом. Можно подумать, Сол не наелся этим пиздецом в Калифорнии, где анархи гибли десятками, а шабашиты добивали тех, кто не успел сбежать, с религиозным рвением фанатиков, нашедших наконец достойное применение своей вере. Можно подумать, ему мало было тех лет, когда он колесил по всему побережью, вздрагивая от каждого скрипа палубы, когда Иуда был единственным существом, которому он хоть немного доверял.

[indent] Но нет. Вселенная, очевидно, решила, что Соломону Вайсу причитается ещё одна щедрая порция шабашитского дерьма. Возможно, это карма. Возможно — просто закон больших чисел. Перевози достаточно долго беглецов от Меча Каина, и рано или поздно Меч Каина придёт за тобой.

[indent] — Сброшу, — говорит он коротко, когда Уилл просит лестницу, и голос его звучит ровно, почти безразлично, словно речь идёт о чём-то обыденном, вроде прогноза погоды или курса на завтра.

[indent] Верёвочная лестница разматывается за борт с тихим шелестом. Сол остаётся у перил, положив руки на отсыревшее от морской влаги дерево. Ночь вокруг — чернильная, беззвёздная, словно кто-то накрыл мир тяжёлым бархатным пологом, не пропускающим ни единого луча. Только тусклые огни яхты бросают маслянистые желтоватые блики на воду, и волны, подсвеченные этим больным светом, кажутся отлитыми из чёрного стекла.

[indent] Уилл спускается по лестнице осторожно, и, добравшись до последней ступеньки, он зависает над водой, позволяя солёным волнам лизать ботинки, а потом он прокусывает кисть. Две капли витэ срываются с бледной кожи и падают в океан.

[indent] Соломон смотрит на это с мрачным, почти академическим интересом, свойственным тому, кто повидал достаточно странного дерьма, чтобы больше ничему не удивляться, но всё ещё способен оценить изящество чужого безумия. Он вырос в Перте, у самого побережья — ещё мальчишкой, задолго до значка детектива и уж тем более до клыков, он знал, что акулы чуют кровь за несколько миль. Старики-рыбаки, просоленные ветрами и виски, рассказывали истории у костров на пляже: о том, как большие белые акулы подплывали на запах разделанного улова, бесшумные и неотвратимые, как сама смерть. И маленький Сол видел их однажды сам — серые тени, скользящие под поверхностью воды, плавники, рассекающие гладь залива. То зрелище запечаталось в памяти навсегда: ощущение чего-то древнего, безразличного, существующего по своим собственным законам, бесконечно далёким от человеческих понятий о добре и зле.

[indent] Но то была человеческая кровь. Обычная, тёплая, смертная. Кровь разделанного тунца и неосторожных рыбаков, порезавшихся о собственные ножи.

[indent] А кровь сородича — совсем другое дело. Она пропитана чем-то таким, от чего даже звери сходят с ума от голода и желания. Витэ — это не просто кровь. Это квинтэссенция, концентрат, наркотик, от которого нет отвыкания. Если повезёт, Билли Бонс притянет большую белую акулу — и тогда у них появится союзник с тремя рядами зубов и полным отсутствием моральных дилемм. Если не повезёт — если кровь гангрела окажется слишком сильной, слишком манящей — он поднимет из глубин что-нибудь такое, чему и названия-то нет в человеческих языках. Какого-нибудь ёбаного Ктулху, дремлющего на дне с начала времён.

[indent] Впрочем если он сумеет с этим управиться, то оно к лучшему. Сейчас любая помощь пригодится, даже если эта помощь весит три тонны и жрала динозавров, когда их предки ещё сидели на деревьях.

[indent] Уилл поднимается обратно на борт, и лестница скрипит под его весом, жалуясь на судьбу. Лыба появляется рядом, словно материализовавшись из темноты — страшненькая, как и полагается всем носферату, с лицом, которое могло бы сниться в кошмарах, если бы Сол ещё видел сны. Он никогда не осуждал проклятье носферату, никогда не кривился при виде их изуродованных лиц, никогда не отводил взгляд, как делали многие — даже среди анархов, даже среди тех, кто клялся в братстве и равенстве. Может, потому, что его собственное проклятье было не менее жестоким, просто другим. Десятки лет без отражения — зеркала, витрины магазинов, лужи на асфальте, полированные поверхности, даже чужие зрачки — всё мертво для него, всё отказывается признавать его существование. Иногда, в редкие моменты слабости, которые он старательно душит в зародыше, Сол пытается вспомнить своё лицо — и видит только размытое пятно, черты, стёршиеся временем.

[indent] Он не знает, как выглядит.

[indent] Может, он тоже давно стал чудовищем — просто не видит этого.

[indent] — Ну что, Билли Бонс, — Сол позволяет себе кривую усмешку, обнажающую клыки, — надеюсь, твоя новая подружка из глубин окажется сговорчивой. А то было бы как-то совсем обидно — пережить Шабаш, пережить Дикую Охоту, пережить всё это дерьмо... и сдохнуть оттого, что какая-то рыбина решила попробовать мою яхту на зуб. Она мне дорога, знаешь ли. Мы с ней через многое прошли.

[indent] Он отталкивается от перил и потягивается с хрустом — суставы щёлкают слишком громко, слишком сухо.

[indent] — Первым присмотрю за горизонтом. Потом — Лыба. Потом ты. Меняемся каждые два часа. И будем надеяться, что эти ублюдки дадут нам хотя бы немного покоя перед рассветом.

~

[indent] Пробуждение приходит резко, как всегда — без снов, без перехода, без той блаженной полудрёмы, которую Сол смутно помнил ещё из человеческой жизни. Просто темнота, абсолютная и безразличная, а потом — сознание, вспыхивающее как спичка в угольной шахте. Мгновение назад его не было, а теперь — он есть, и мир вокруг обрушивается на него всеми своими запахами, звуками и ощущениями разом.

[indent] Соломон лежит в гамаке ещё несколько секунд, прислушиваясь к скрипу переборок, к ровному, успокаивающему гулу двигателя, к плеску волн о борт. Яхта покачивается мерно, почти убаюкивающе — старая посудина знает своё дело, знает, как нести своих пассажиров сквозь ночь и туман, сквозь опасность и неизвестность. Она идёт своим курсом. Пока — своим. Пока — без посторонней помощи.

[indent] Вайс проходит через тесное пространство каюты, машинально отмечая привычные детали: стопки книг на полках, слабый запах машинного масла и сигаретного дыма, холодильник с его дурацкой надписью, которую он так и не смог до конца оттереть. Всё на месте. Всё как всегда. Рутина нежизни, в которой есть своё странное утешение.

[indent] Капитанская рубка встречает его тишиной и запахом старых карт — бумага, типографская краска, едва уловимый аромат соли, въевшейся в каждую поверхность. Сол опускается в потёртое кожаное кресло, которое скрипит под ним привычно и почти приветливо, и разворачивает навигационные записи, придавливая углы тяжёлой раковиной наутилуса, служащей ему пепельницей.

[indent] Карты, кнопки, линии маршрутов, цветные булавки, обозначающие территории и зоны влияния. Здесь всё имеет смысл, всё подчиняется логике и расчёту, в отличие от мира за бортом, где правят хаос, кровь и древние как сама ночь интриги.

[indent] Карандаш привычно ложится в пальцы, и Сол начинает считать.

[indent] Топливо. Сколько осталось в баках, сколько сжирает дизель на крейсерской скорости, сколько можно выжать, если сбросить обороты до минимума. Расстояние. От их текущей позиции до Флоренс, до Линкольн-Сити. Скорость. Ветер. Течение. Цифры складываются в голове с привычной лёгкостью — десятилетия практики, тысячи морских миль за кормой, бессчётные ночи над картами, когда нужно было решать: рисковать или ждать, идти вперёд или затаиться, довериться удаче или положиться на расчёт.

[indent] «Если ветер будет попутным...»

[indent] Сол делает пометку на полях, прикидывая углы и силу ветра. Если северо-западный не переменится, можно поставить парус — старый, но крепкий, он не раз выручал, когда топливо было на исходе, а до берега оставались сотни миль пустой воды. Течение тоже поможет — здесь, вдоль побережья, оно идёт на север, подталкивая яхту в нужном направлении, как попутчик, решивший немного подсобить.

[indent] Но если ветер переменится…

[indent] Соломон хмурится, прикусывая кончик карандаша — дурная привычка, оставшаяся с тех времён, когда он ещё был живым. Если ветер переменится, придётся заходить в порт. Там можно пополнить бак, не привлекая лишнего внимания. Зелёные точки на карте, территория анархов, относительно безопасная — насколько вообще может быть безопасным любое место для ласомбра, отплёвывающегося от клейма шабашита.

[indent] «Если дойдём до Флоренс. Если хвост отстанет. Если обойдётся без кровавой бойни на палубе. Если-если-если...»

[indent] Сол не верит в сказки. Не верит, что им так повезёт — просто взять и уйти от погони, просто раствориться в тумане, просто оставить шабашитов с носом. Такие вещи случаются в книгах и фильмах, а не в реальной нежизни, где каждая ночь — борьба за существование, где каждая ночь может стать последней. Но нужно чем-то занимать мозги, когда за тобой по чёрной воде мчится Меч Каина. Нужно делать что-то осмысленное, что-то продуктивное, иначе паранойя сожрёт изнутри, и тогда никакие тени не помогут.

[indent] Он намечает два маршрута — оптимистичный и реалистичный. Первый ведёт прямо на север, к Сибруку, минуя порты и лишние контакты. Второй петляет вдоль берега, с остановками для дозаправки и разведки. Третий... третьего нет. Третий — это если всё пойдёт по пизде, и тогда уже будет не до маршрутов.

[indent] Соломон откладывает карандаш, потирает переносицу. Глаза не устают, но привычка есть привычка, ещё один жест из тысячи таких же бессмысленных жестов, которые он продолжает делать. Именно в этот момент он замечает движение за мутным, захлёстанным брызгами стеклом иллюминатора.

[indent] Вайс поднимается из кресла и выходит из рубки, прислоняясь плечом к дверному косяку. Поза расслабленная, почти ленивая — руки скрещены на груди, одна нога чуть выставлена вперёд, — но глаза внимательные, цепкие, подмечающие каждую деталь.

[indent] Ночь вокруг — тёмная и влажная, пропитанная запахами соли, йода и водорослей. Небо над головой затянуто облаками, ни луны, ни звёзд, только бесконечная чернота, которая начинается у линии горизонта и тянется до самого зенита. Идеальная ночь для тех, кто не любит свет. Идеальная ночь для засады.

[indent] На корме — две фигуры, замершие в напряжённом ожидании. Уилл — с ушами, вытянувшимися в нетопырьи локаторы, уродливые и одновременно завораживающие в своей чужеродности. Лыба — сгорбленная, напряжённая, готовая в любой момент сорваться в атаку. В десяти ярдах от яхты, параллельным курсом, то показывая плавник над водой, то уходя в чёрную глубину, идёт акула. Большая. Судя по силуэту — действительно белая.  Молодец, Билли Бонс. Всё-таки не Ктулху. Уже хорошо.

[indent] Уилл подходит к нему, и Сол понимает, насколько хреновые новости он сейчас услышит, ещё до того, как слова разрезают тишину.

[indent] — У нас от пяти минут до пятнадцати. Готовься. Больше тут некому вонять бойней. А я пока займусь акулой.

[indent] Вайс кивает — сухо, коротко, по-военному. В другое время он бы отпустил какую-нибудь колкость, но сейчас не до шуток.

[indent] — По оружию знаете, что на борту есть. Плюс — гарпун.

[indent] Он кивает на конструкцию, установленную вчера на палубе — грузную, ржавую и зловещую даже в неподвижности. Гарпунная пушка, снятая с какого-то траулера лет пять назад, повидавшая достаточно крови — и рыбьей, и не только. Старая, да. Но надёжная, как и всё на этой яхте.

[indent] — Я вас прикрою. Вы — меня. По рукам?

[indent] Сол не ждёт ответа, потому что ответ очевиден. Они все понимают расклад: трое против неизвестного числа шабашитов, и единственный шанс выжить — держаться вместе, прикрывать друг другу спины, доверять если не до конца, то хотя бы достаточно, чтобы не ударить в спину в разгар боя.

[indent] «Какое, мать его, доверие. Лет тридцать назад я поклялся не доверять никому, кроме себя. И вот я здесь — и не собираюсь умирать рядом с двумя бывшими шабашитами, которых знаю меньше недели».

[indent] Жизнь — или в его случае нежизнь — определённо обладает извращённым чувством юмора.

[indent] — Пусть подойдут ближе, —  Сол оскаливается, и в тусклом свете звёзд его улыбка кажется волчьей, хищной, принадлежащей существу, которое привыкло быть охотником и не собирается становиться добычей. — Встретим их в лучших пиратских традициях. Йо-хо-хо и бутылка крови, всё как полагается.

[indent] Он делает паузу, и его взгляд на мгновение мрачнеет.

[indent] — И не пугайтесь, какую бы херню ни увидели. Тени иногда... — он замолкает, подбирая слова, и вдруг осознаёт, что говорит с сородичами, которые провели десятилетия в рядах Шабаша. С существами, которые видели цимисховых выродков, сшитых из кусков человеческих тел, и обезумевших шизиков, пьющих кровь из черепов. С существами, для которых живая тьма — это не кошмар, а рабочий вторник.

[indent] Сол усмехается.

[indent] — А, к чёрту, — он машет рукой, отбрасывая недосказанное. — Вы же всякой дичи насмотрелись в своей богадельне. Так что погнали. Зададим жару ублюдкам, которые решили, что дедушка Каин лично за ними приглядывает и благословляет их праведную охоту.

[indent] Он разворачивается и уходит обратно в рубку, оставляя Уилла и Лыбу готовиться к своей части этой безумной партии. В капитанской рубке он останавливается, окидывая взглядом приборы, и его пальцы находят выключатели один за другим.

[indent] Ходовые огни — красный справа, зелёный слева — гаснут первыми.

[indent] Потом — топовый на мачте.

[indent] Потом — тусклая лампочка в каюте, и фонарь у трапа, и всё остальное, каждый источник света, каждая искра, способная выдать их положение в ночи.

[indent] Темнота.

[indent] Яхта превращается в тень на воде, в призрак, в ничто — невидимая для тех, кто полагается на обычное зрение.

[indent] И тогда Соломон отпускает поводья. Тень под его ногами — его собственная тень, послушная и преданная, как вышколенная собака, — начинает шевелиться. Не так, как шевелятся обычные тени, отброшенные светом, — те просто следуют за источником, подчиняясь законам физики и оптики. Тень ползёт по палубе, расползаясь чернильными щупальцами, сгущаясь в комья абсолютного мрака, которые не имеют ничего общего с безобидным отсутствием света. Это — отклик Бездны, дыхание той первозданной тьмы, что существовала до сотворения звёзд, до того, как чей-то голос сказал «да будет свет». Это — наследие клана, проклятье и дар одновременно, то, что делает ласомбра теми, кто они есть. Соломон растворяется в этой тьме, становясь её частью. Его контуры размываются, теряют чёткость, и через мгновение на том месте, где он стоял, остаётся только сгусток темноты — чуть более плотный, чем окружающий мрак, но почти неразличимый для любого, кто не знает, куда смотреть.

[indent] А в голове, некстати и навязчиво, как заевшая пластинка на старом проигрывателе, застревает мелодия.

[indent] «What shall we do with the drunken sailor...»

[indent] Он мысленно хмыкает, и даже это кажется чем-то далёким, принадлежащим кому-то другому.

[indent] «What shall we do with the drunken sailor...»

[indent] Яхта скользит сквозь ночь, тёмная и безмолвная, похожая на плавучий гроб или на корабль-призрак из пиратских баек.

[indent] «Early in the morning...»